7 дней катастрофы

Глава 3 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 1

Кто бы мог подумать, что выбраться из Бреста окажется столь непросто! Ехать на машине Павлов не рискнул — и долго, и постреливали на дорогах. Причём в последние дни постреливать стали куда как активней! Даже штабная колонна 28 стрелкового корпуса днём ранее уходила из этих мест в район ЗКП[1] под прикрытием десятков пушечных и пулемётных броневиков. Во избежание, так сказать.

Железную дорогу в свою очередь лихорадило от коллапса. Мало того что местное начальство откровенно проваландалось с эвакуацией, отчего из Бреста до сих пор не успели вывезти вообще все запасы патронов, мин и снарядов для 6-й и 42-й стрелковых дивизий 28-го СК[2], а также огромное количество автобронетанкового имущества с 970-го окружного склада, так ещё немцы как раз в этот день передали советской стороне три длиннющих состава с двумя сотнями новейших прецизионных станков для строящегося минского авиационного завода №453. А эти станки, стоило отметить, по своей ценности для СССР превосходили все остававшиеся в Бресте боеприпасы вместе взятые. Так что не только Советский Союз до самого последнего дня и часа отправлял товары в Германию. Оттуда тоже до последнего мгновения поступали разнообразные грузы в соответствии с подписанными торговыми соглашениями.

Прислать же из Барановичей на крохотный гражданский аэродром «Адамково» очередной Як-2 — не представлялось возможным. Такой самолёт банально не смог бы приземлиться на столь скромной площадке. И потому в итоге пришлось генералу армии свыше двух часов провести в ожидании, пока за ними с капитаном Орловым не притарахтят из Барановичей небесные тихоходы — старички У-2. Где-нибудь поближе их банально не нашлось, так как почти все были задействованы в учениях авиаторов округа по рекогносцировке мест будущих сражений.

Зато, дабы не терять время даром, Дмитрий Григорьевич успел накрутить хвосты немногочисленным всё ещё остававшимся в городе и крепости армейским начальникам, до кого только смог дотянуться, и под угрозой трибунала заставил минёров срочно приступить к закладке фугасов под топливохранилища, из которых уже никак не успевали вывезти тысячи тонн ГСМ. Естественно, оформив чин по чину соответствующий приказ. Тем более что тот был подготовлен заранее.

Ну и, конечно же, проконтролировал со стороны процесс передачи тела «застрелившегося» Йозефа Феце. Не видать теперь было этому конкретному гауптману рыцарского креста за воздушные победы, девять из числа которых он одержал на Восточном фронте в первый же месяц войны, пока ему самому не подрезали крылья.

Но нынче всё это было делом прошлого. Ведь на дворе уже властвовало 21 июня, а сам Павлов, проделав минувшим вечером и ночью путь в добрую тысячу километров, находился в рабочем кабинете… нет, не Жукова, как то должно было бы произойти в соответствии с армейской иерархией. О чём, кстати, и не преминул поинтересоваться его собеседник, в компании которого ныне пребывал генерал армии.

— А почему вы явились с этими данными именно ко мне, а не к товарищу Жукову? — со всем вниманием изучив предоставленные ему показания якобы немецкого пилота, а также рапорты советских лётчиков, принявших непосредственное участие во вчерашних «воздушных инцидентах», поинтересовался у Дмитрия Григорьевича, конечно же, Иосиф Виссарионович Сталин.

Ну а к кому ещё Павлову оставалось мчаться на перекладных самолётах с новостями подобного масштаба и значимости, имея при этом острое желание опередить недружественные науськивания всевозможных «доброхотов» о его личных деяниях и похождениях? В том же, что доносчики найдутся да ещё и в солидных количествах, командующий ЗОВО ни секунды не сомневался. Вот и рискнул нарушить все писаные и неписаные правила субординации, дабы оказаться перед Сталиным до того, как тот начнёт ознакомление с подобранной специально для него разведывательной сводкой за прошедший день, что обычно происходило в районе 11 часов утра.

Да и знания из будущего подталкивали Павлова именно к такому ходу, поскольку активно распространяемая в советское время информация о том, что это Жуков с Тимошенко подняли бучу и буквально заставили Сталина отдать приказ, пусть и запоздавший, о подготовке войск, оказалась много в чём переврана.

Если прежде все, как один, ссылались в этом вопросе на единственно доступные мемуары самого Жукова, а также на мемуары Микояна, то после появления в 2000-х годах в информационном поле черновиков дневника Будённого, а также журнала посещений кабинета Сталина за 21 июня 1941 года, многое перевернулось с ног на голову.

Так выяснилось, что Микояна в те моменты, которые он описывал в своих мемуарах, вовсе не было в кабинете Иосифа Виссарионовича. Как, соответственно, не могло существовать и тех мудрых советов, кои он приписывал себе.

А Жуков, мало того, что указал у себя изрядно скорректированный состав участников исторического совещания — начисто вычеркнув из этого списка того же Будённого, так ещё откровенно приврал о том, кто же первым «принялся чесаться». Ведь «чесаться» принялся как раз таки Сталин, получивший на руки около 8 часов вечера результаты прослушки немецкого посольства, пока сам Георгий Константинович на пару с Тимошенко, даже пальцем о палец не ударили, чтобы донести до политического руководства страны попавшие к ним в руки результаты допросов появившихся в этот день перебежчиков. Это уже после того как их настойчиво пригласили на предметный разговор, оба озвучили новую информацию о готовящемся вторжении.

Ну и как тому же Павлову при таких вводных можно было к ним соваться со своими страхами?

То-то и оно, что до поры до времени Дмитрию Григорьевичу куда выгодней было вовсе избегать их тёплой компании.

Плюс имелось кое-что ещё. И отнюдь не маловажное!

— Товарищ Сталин, — встав со своего стула, принялся отвечать чудом пробившийся на приём генерал армии. — За последнюю неделю на меня роняли самолёт, обстреливали мой автомобиль, сбили по чьей-то преступной наводке мой разъездной Як-2 со мной на борту! И я бы даже через силу мог заставить себя поверить, что все указанные события не звенья одной цепи, а этакие досадные совпадения, если бы не вот это, — указал он рукой на доставленные им же письменные показания. — Меня, командующего ЗОВО, лишь чудом и благодаря самоотверженным действиям наших лётчиков не ликвидировали за считанные часы, оставшиеся до нападения на нашу страну! Потому можете считать меня мнительным перестраховщиком, но, как я полагаю, на сегодняшний день, учитывая все эти нездоровые тенденции, я не имею права доверять в полной мере никому кроме вас. И пусть не приходится сомневаться в лояльности нашей советской родине того же товарища Жукова, никто не может гарантировать, что в его окружении не найдутся чужие уши. К тому же в последнее время со стороны Генерального штаба и наркомата обороны по отношению к вверенному мне военному округу и ко мне лично, как к его командующему, наблюдается какое-то особое отношение, имеющее явный негативный окрас. Что заставляет лично меня задумываться о всяком нехорошем.

Тут Павлов не просто так принялся исподволь катить бочку на начальника Генерального штаба Красной Армии. Всем и так было хорошо известно, что Жуков не был создан для занятия этой должности и вообще для штабной работы. Не тот у него был склад ума. И потому грубейших стратегических ошибок в самом начале Великой Отечественной войны он наделал столько, что кого другого за подобное могли и расстрелять. Вот Дмитрий Григорьевич и принялся потихоньку подтачивать доверие Сталина к Генштабу, имея острое желание не получать впоследствии те же глупейшие приказы, которые выходили из-под руки Георгия Константиновича в известной ему истории.

— Например? — опасно стрельнув глазами в сторону своего неожиданного утреннего посетителя, Иосиф Виссарионович потянулся к пачке с папиросами.

Шпиономания в стране в эти неспокойные времена откровенно цвела и пахла. Причём отнюдь не беспричинно! Одних только немецких шпионов за последние полтора года раскрыли свыше 1600 человек. Причём отнюдь не липовых, как это было принято в 30-е годы, а самых что ни на есть реальных. Да и «разгром армии» во второй половине минувшего десятилетия был произведён не на пустом месте. Потому Сталин был вынужден и даже был обязан подозревать в тех или иных «махинациях» вообще всех подряд. И слышать о том, что нечто нехорошее творится с Западным особым военным округом, ему было, мягко говоря, неприятно.

— По какой-то совершенно неясной мне причине в мой округ до сих пор не поступил приказ о переформировании его во фронт, — вступил на очень-очень тонкий лёд Дмитрий Григорьевич, поскольку данным заявлением хоть и одним носочком, но всё же влезал в большую внутреннюю политику государства.

Казалось бы, ну какая разница как именоваться — округом или фронтом. Только вот разница имелась и отнюдь немалая. К примеру, являясь командующим округа, Павлов не имел права отдавать свои прямые распоряжения командованию размещённых в ЗОВО армий. Армии эти подчинялись именно что Генеральному штабу, тогда как командующий фронта уже имел полное право напрямую руководить всеми войсками своего фронта.

Вроде и мелочь, а по факту именно это не позволило Дмитрию Григорьевичу заранее передислоцировать вообще все части округа именно туда, где бы он желал их видеть в преддверии начала боевых действия. Да и изрядно хитрить с передислокациями тех или иных частей, залегендировав те под уже утверждённые Москвой учения, ему приходилось по той же самой причине. Теряя при этом драгоценное время и до сих пор оставляя под угрозой уничтожения десятки тысяч бойцов и командиров!

— А по вашему мнению такой приказ должен был к вам непременно прийти? — явно прикинулся валенком Сталин, поскольку без его ведома подобные дела уж точно не претворялись в жизнь.

А ведь они уже претворялись! О чём, правда, знали очень и очень немногие — лишь члены Политбюро ЦК ВКП(б), да высшее командование тех округов, что уже стали фронтами.

Да чего там далеко ходить! Именно на сегодня, на вечер 21 июня, было назначено совещание членов Политбюро как раз по вопросу организации Южного и Северного фронтов заместо Одесского военного округа и Ленинградского военного округа. О чём Павлов знать, конечно же, никак не мог. Не той высоты полёта он был птицей. Но кое-что он всё же ведал благодаря информации, почёрпнутой в далёком будущем.

— В Прибалтийском и Киевском военных округах такие приказы совершенно точно уже получены, товарищ Сталин! Как минимум, ещё 19 июня! Про Одесский и Ленинградский округа не скажу — не знаю. Но даже имеющихся у меня данных достаточно, чтобы в открытую высказывать вам здесь и сейчас мою озабоченность происходящим. Ведь в итоге выходит что? Мой округ, единственный из находящихся на направлении главного немецкого удара, не получил хотя бы в самый крайний срок тех должных возможностей, которые серьёзно могли бы облегчить мне выполнение планов по организации защиты нашей родины!

Как уже было отражено ранее, конечно же, изначальный Павлов знать подобного не мог. Как не мог знать ничего подобного и любой рядовой обыватель из будущего, даже проявляй он хоть какой-нибудь интерес к теме ВОВ. Причина же тому была банальна — эти самые приказы так и не были обнаружены даже во времена всеобщей гласности и раскрытия военных архивов в 90-х годах. Соответственно, и обнародованы они быть никак не могли.

Зато сохранились, оказались обнаружены в архивах и стали доступны к изучению некоторые внутренние довоенные распоряжения по ПрибОВО и КОВО. Вот в них-то, уже начиная с 19 числа, и принялись мелькать такие словосочетания, как «штаб фронта» и «командующий фронта». Причём какой-нибудь глупой опиской, массово возникшей именно в данный исторический период, это быть не могло априори, так как исполнители прекрасно понимали, в чём состояла разница между округом и фронтом.

— А вы, стало быть, до сих пор не получили схожего уведомления? — разломав папиросу, Иосиф Виссарионович принялся набивать добытый таким варварским образом табак в свою трубку, что позволяло ему маскировать под привычные действия нервное напряжение, требующее того или иного выхода. Кто-то принимался тарабанить пальцами по столу, кто-то не знал, куда деть свои руки, кто-то начинал крутить в руках карандаш или ручку, Сталин же «священнодействовал» с трубкой.

— В том-то и дело, что не получил! И теперь у меня просто не осталось времени, чтобы в должной мере подготовиться к тому, о чём поведал взятый нами командир германского истребительного авиаполка! — с трудом сдержался Дмитрий Григорьевич от того, чтобы эмоционально всплеснуть руками. — Двое суток! Минимум двое суток потребно для снятия с мест дислокации и развёртывания в боевые порядки стрелковых и механизированных корпусов! Тогда как у нас до начала немцами боевых действий осталось уже менее 17 часов! Это же катастрофа, которую мы уже не способны встретить во всеоружии!

— Боевые действия? Как интересно вы обозвали то, что тут написано, — прикурив трубку и сделав первую глубокую затяжку, Иосиф Виссарионович постучал мундштуком по лежащим перед ним показаниям. — Почему именно боевые действия? Почему не война?

— А вот в начале полноценной войны я не уверен! — в последний момент всё же решил поосторожничать и проявить политическую сознательность Павлов. — Немцы в равной степени способны, как на начало полноценной войны, так и на разыгрывание грандиозной военной провокации! Но нам-то от этого легче не будет!

— Почему? — задал очень правильный вопрос хозяин кабинета, пристально, словно какой-то экзаменатор, рассматривая находящегося перед ним «ответчика».

— Ну, с войной тут всё понятно. Война она и есть война, — пожал плечами генерал армии, тем самым говоря языком тела, что ещё что-то тут и не скажешь. — А вот если это провокация, на которую мы не сможем себе позволить ответить в должной мере, то нас наши же собственные войска обвинят в предательстве!

— Обоснуйте! — попыхав в воцарившемся молчании трубкой, потребовал в конечном итоге секретарь ЦК ВКП(б).

Всё же возможное предательство со стороны армии по отношению к нему самому и его ставленникам являлось для Сталина больной темой на протяжении многих лет. Хотя, справедливости ради, следовало упомянуть, что он в равной степени опасался предательства и со стороны чекистов, и со стороны партийцев. Про Коминтерн[3] можно уже было даже не упоминать. Подводных течений и всевозможных противоречий, разрешаемых порой весьма кроваво, в последнем имелось в избытке.

Но здесь и сейчас речь шла именно что об армии.

— Тут ведь всё написано, товарищ Сталин! — не став выдумывать велосипед, Павлов сослался на показания уже мёртвого гауптмана, в сторону которых и кивнул подбородком. — Попавшийся нам немец чётко указал, что наравне с нашими аэродромами, парками техники, складами, мостами и железнодорожными узлами основными целями первых бомбоштурмовых ударов станут военные городки, где проживают семьи командного состава. И что же выйдет, если мы позволим им осуществить задуманное? Они убьют тысячи и даже десятки тысяч жён, детей, отцов, матерей, братьев и сестёр наших краскомов, а мы мало того, что не окажем должного сопротивления, будучи повязанными по рукам и ногам действующими приказами о непротивлении, так ещё впоследствии сделаем вид, что принимаем всё произошедшее, как данность! Так что ли? И чем мы тогда будем лучше прогнившего царского режима, которому не было дела до простых людей? А ничем! — сам же спросил сам же и ответил Дмитрий Григорьевич. — И тут уже не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы осознать возможные последствия. Взбунтовавшиеся войска, возглавляемые отцами погибших семей, мгновенно поднимут на штыки всех тех, кто, во-первых, допустил такое, во-вторых, не дал никакого отпора, в-третьих, просто напросто утёрся от подобного военно-политического плевка и сделал вид, что ничего страшного не произошло! Ведь в их глазах политика непротивления, а также последующее отсутствие должной мести с нашей стороны будут выглядеть как самое что ни на есть прямое предательство со стороны высшего командования и политического руководства по отношению к ним! Это же будет грандиознейший социальный взрыв! Как результат, немцы выиграют войну, толком не начав её! Мы сами себя же и погубим им на радость! Хотя, лично я не сомневаюсь, что за войной дело у них не станет. Просто дождутся, пока мы поубиваем друг друга внутри станы как можно больше — словно во времена Гражданской войны, а после нанесут очередной массированный удар, отбить который нам будет уже нечем.

— Вы рисуете действительно очень неприглядную и теоретически возможную картину, товарищ Павлов, — посверлив того тяжёлым взглядом, вынужден был признать очевидные вещи Сталин. — Тут есть, что обсудить с товарищами, — вновь постучал он мундштуком по доставленным генералом армии бумагам, после чего потянулся к одному из стоящих на его столе телефонов. — И мы уж точно не станем терять время зря. Тем более что, судя по доставленной вами информации, времени у нас практически не осталось.

[1] ЗКП — запасной командный пункт.

[2] СК — стрелковый корпус

[3] Коминтерн (коммунистический интернационал) — международная организация, объединявшая коммунистические партии разных стран мира в 1919–1943 годах.