7 дней катастрофы

Глава 10 21.06.1941. вечер накануне самого длинного дня

— Где это ты так умудрился, товарищ Павлов? — рассматривая здоровый бланш, расплывшийся под левым глазом генерала армии, несколько смущённо поинтересовался Александр Павлович Матвеев. Именно нарком НКВД БССР оказался первым, кто встретил вернувшегося в округ Дмитрий Григорьевича, когда Як-7УТИ доставил того из Москвы на аэродром Степянка.

— С лестницы упал, — показательно почесал сбитые костяшки своей правой руки Дмитрий Григорьевич. — И уж поверь на слово, этой чёртовой лестнице досталось куда больше, нежели мне!

Да, «битва титанов» всё же состоялась, когда отпущенные из кабинета Сталина ваять проект приказа для армии Тимошенко с Жуковым и Павловым отправились в здание Генерального штаба, где их спор разгорелся с новой силой и в конечном итоге завершился-таки вовсю назревавшим взаимным мордобитием двух генералов армии. Так что ныне где-то там, в Москве, и Георгий Константинович щеголял с разбитой губой да отсвечивающим синевой глазом. Тоже левым.

Что называется, высокие договаривающиеся стороны остались взаимно недовольны друг другом, но общее дело всё же сделали. Ведь вернулся Дмитрий Григорьевич обратно в БССР не только с оформленным честь по чести приказом о формировании Западного фронта с ним во главе, но и с той самой «Директивой №1», разве что заметно подправленной его усилиями. Вернулся, когда на часах не было ещё 18 часов вечера! Ну и до кучи хвостиком за его самолётом перелетели в Минск ещё полдесятка Як-7УТИ — все, что удалось отжать в свою пользу для нужды извоза и разведки, в одном из которых прибыл срочно выдернутый в неожиданную командировку Василевский.

— Ну, с лестницы так с лестницы, — понимающе усмехнулся Матвеев, после чего, переменив тему, покосился чуть в сторону. — А это ты кого с собой привез?

— Это генерал-майор Василевский Александр Михайлович. Замначальника оперативного отдела Генштаба. Будет присматривать за командованием 4-й армии. Всё же им придётся принять на себя один из основных ударов немцев, а потому такой пригляд не будет лишним. Глядишь, ещё и присоветуют чего умного. — Дмитрий Григорьевич досконально не знал, имело ли место какое-либо предательство со стороны высшего руководства 4-й армии в известной ему истории хода ВОВ. Но то, что эту армию за считанные дни разнесли в пух и прах, он помнил совершенно точно. А при подобных вводных уже становилось всё равно — было ли тому причиной предательство или же некомпетентность генералитета, или же ещё чего.

Назначением же в «смотрящие» прибывшего с ним «москвича» он надеялся хотя бы несколько снизить возможность такого же развития событий, которые он помнил лишь в самых общих деталях. Ну а в самом крайнем и паршивом случае, появлялся ещё один человек, которого представлялось возможным объявить самым виноватым ради собственного спасения.

— Понятно. Может оно и к лучшему, — слегка покивал головой Александр Павлович. — А то у нас, пока ты отсутствовал, как раз в 4-й армии едва не случилось громкое чрезвычайное происшествие. Очень громкое! Буквально!

— Меня ведь всего сутки не было! — не сказать что простонал, но уж точно безрадостно произнес командующий Западным фронтом. — Что там ещё произошло?

— Диверсия. Почти удавшаяся. На артиллерийских складах в Пинске. Тех самых, где до сих пор хранится чуть ли не треть всех боеприпасов 4-й армии. В процессе вывоза с них снарядов на временные полевые склады, были обнаружены заложенные в зданиях фугасы. И как мне уже сообщили исследовавшие их специалисты, рвани они, и от всех складов, а также от близлежащей базы ГСМ не осталось бы ровным счётом ничего,[1]- отчего-то принялся шептать нарком НКВД БССР, хотя поблизости никого лишнего не наблюдалось. — Мало того! Минувшей ночью у нас из Минска едва целый состав с тяжёлыми танками не украли.

— Как это? Состав с танками? И украсть? — аж потряс головой Павлов в попытке уложить услышанное в своей голове. Только вот ничего у него укладываться не пожелало, поскольку он не представлял себе, как и для чего подобное вообще возможно было бы осуществить.

— А вот так! Явились уже сильно за полночь на станцию пять сотрудников НКВД, предъявили сопроводительные документы на эшелон с двумя десятками КВ-2 и приказали в срочном порядке перегнать его прямиком в Гродно![2]

— Сотрудников НКВД? — не сдерживаясь, откровенно выпучил глаза генерал армии.

— Ряженных, понятное дело, — удручённо отмахнулся рукой Матвеев. — Но, как меня заверяли общавшиеся с ними люди, документы-то с первого взгляда было не отличить от настоящих! Всё честь по чести — номер, подписи, печати. Потому, не имейся твоего прямого распоряжения по разоружению этих КВ, железнодорожники с охраной отдали бы состав, как миленькие, и даже не чирикнули бы при этом.

— Значит… обошлось? — непроизвольно затаив дыхание, уточнил Дмитрий Григорьевич. Всё же речь шла не о какой-то там незначительной мелочи. А о двух десятках тяжёлых танков! Пусть и подлежащих разоружению в связи с его распоряжением о превращении их в БРЭМ. Но, что ни говори, такое происшествие ему впоследствии ой как сильно могли припомнить многочисленные недоброжелатели, количество которых после его визита в столицу лишь возросло. Не помогло бы даже его отсутствие в этот момент в БССР. Свалили бы на него, как пить дать, всех собак.

— Обошлось, — утирая лоб и шею вытащенным из кармана платком, подтвердил старший майор ГБ. — Те для вида поскандалили, поскандалили, да и уехали ни с чем. А мы вообще узнали обо всём произошедшем совершенно случайно и лишь сегодня утром. Так что действуют, действуют эти самые сволочи из «Бранденбурга-800», о которых ты упоминал. И ведь где действуют, гады! В самом Минске! Да так нагло, будто у себя дома находятся!

— А им как раз пришла пора устраивать диверсии. Так как время мира вышло, — похлопав ладонью по своей планшетке, Павлов произнес те самые слова, которые его собеседник в равной степени насколько ожидал, настолько же и боялся услышать.

— Что в Москве решили? — тут же подобрался Матвеев.

— Решили, что роль груши для битья нам не интересна. Потому я привёз с собой приказы о формировании на основе ЗОВО полноценного Западного фронта и о приведении всех войск фронта в полную боевую готовность, — вновь похлопал Дмитрий Григорьевич рукой по своей планшетке. — Нам, наконец, дали право сбивать всё, что залетит на нашу территорию, уничтожать всех, кто пересечёт границу и даже осуществлять ответные действия на глубину до 60 километров на территории противника. Но только после того, как германская армия нанесёт по нам свой первый удар, — сделал он немаловажное уточнение, поскольку идею своего превентивного удара никто не стал даже рассматривать.

Больно уж сильно в верхах СССР опасались быть обвинёнными в развязывании войны, так как реакция западных стран могла быть очень разной. От радости по причине обретения союзника в войне с Германией, до опять же радости по причине возникновения «общего врага» в лице «красной угрозы», который мог бы заставить нынешних врагов сплотиться воедино, чтобы выступить против Советского Союза единым фронтом.

Такой вот широкий был разброс, с оглядкой на который советскому руководству приходилось, как вести свою внешнюю политику, так и реагировать на грядущее нападение на свою территорию.

Большая политика, будь она неладна, требовала от Советского Союза немалых кровавых жертв, чтобы этих самых жертв в конечном итоге не стало в разы больше, а ситуация — куда тяжелее ожидающейся.

Правда, сам генерал армии имел на сей счёт свои собственные мысли и замыслы, которые в самом скором времени и собирался притворить в жизнь. Зря он что ли всю последнюю неделю уделял столь много времени переформированию и приведению в хоть какое-то подобие боевой готовности всех авиационных полков своего округа?

— Странно. Я из Москвы пока что ничего не получал по своей линии, — нахмурив брови, слегка растеряно пробормотал Матвеев.

— Хм, — задумчиво протянул Павлов. — Я из Генштаба сразу же рванул на аэродром и после провёл полтора часа в небе. Так что тебе уже должны были успеть за это время спустить должные указания. Берия ведь тоже на заседании присутствовал. Может быть, ещё не расшифровали? — вопросительно уставился он на главного чекиста Белоруссии.

— Всё возможно, — явно недовольно дёрнул плечом старший майор ГБ, отлично помнящий относительно недавние рассуждения его нынешнего собеседника об отведении им всем роли этаких козлов отпущения из-за внутриполитической возни на «Олимпе советской власти». — Но время-то, сам знаешь, утекает.

— А если я, как командующий Западным фронтом, отдам тебе приказ на срочный отвод от границы всех пограничников и вообще частей НКВД? Примешь его к работе? — покумекав секунд десять над очередной возникшей проблемой, Дмитрий Григорьевич предложил единственное доступное ему решение.

— Сам ведь знаешь, что лишь твоих полномочий для подобного не хватит. Даже как комфронта! Под таким приказом нужны будут подписи всех членов военного совета округа, точнее говоря, теперь уже фронта, — развел в ответ руками Александр Павлович. — И не только мне, но и командованию армий тоже одного твоего слова будет совершенно недостаточно.

— Есть такое дело, — тяжко выдохнул Павлов, так как его собеседник со всех сторон был прав. Угроза войны угрозой войной, а бюрократию ещё никто не отменял. Потому, вместо того чтобы рвануть сразу же к готовящимся в соответствии с его секретным приказом авиаторам, дабы в последний раз накрутить им всем хвосты и проверить лично, всё ли у них подготовлено в соответствии с заранее намеченным планом, пришлось командующему отправиться в здание Штаба округа. Именно туда ему в самом скором времени предстояло вызвать целый ряд персон, чьи визы были жизненно необходимы для придания его очередным приказам должной законности и легитимности.

Два часа. Ещё целых два часа он был вынужден заниматься исключительно бумажной работой. Составить если не сотни, то многие и многие десятки отдельных приказов для всех армий и соединений окружного подчинения, уделив при этом особое внимание авиаторам и частям ПВО. Всё это дело завизировать, зашифровать, отправить в войска, а после на имеющихся под рукой связных самолётах и броневиках разослать вдобавок бумажные экземпляры в те же самые части в качестве дублирования, дабы никто впоследствии не мог бы сказать, что он ничего такого не получал.

Что-что, а отвечать за чужое откровенное головотяпство, Дмитрий Григорьевич уж точно не собирался. Вот и стелил для себя солому, как и где только мог. Больно уж ему не хотелось вставать к расстрельной стенке, ежели всё вновь пойдёт коту под хвост, как в известной ему истории. Всё же, даже учитывая доступные ему знания и послезнания, он отдавал себе отчёт, что не является гением стратегического военного планирования. А потому не сомневался, что много где ситуация пойдёт совсем не так, как он желал или же хотя бы представлял себе. А переиграть на грядущем «игровом поле» тех, кто десятилетиями обучался искусству войны, да вдобавок обладал уже солидным реальным опытом завоеваний, виделось делом, если не малореальным, то близким к тому.

Вдобавок, только сейчас бывший пенсионер Григорьев, наконец, осознал, что зря в своё время надсмехался над всевозможными американскими сериалами, вроде того же «Стар трек», где главный герой, являясь капитаном огромного космического корабля, вынужден был на постоянной основе лично отыгрывать роль того же десантника или абордажника, или ещё какого рядового члена корабля. Ведь теперь, самостоятельно попав на соответствующую «капитанскую роль», оказался перед лицом главной проблемы всех руководителей — подчинённые обязательно будут лажать. Пусть не вообще всегда и далеко не каждый раз критично, но будут. Обязательно! А когда речь идёт о судьбе мира или как в его случае — страны и многих десятков миллионов её жителей, допускать такого было бы никак нельзя. Именно поэтому он собирался уподобиться целому ряду лучших германских генералов и хотя бы в первые дни постоянно находиться практически на передовой, чтобы не терять самое драгоценное время на должное реагирование в противовес вражеским ходам.

И, да, этого он до сих пор никому не говорил, но нанесение практически превентивного удара по забитым самолётами немецким пограничным аэродромам занимало в его планах ведущую роль. Без этого, увы, у вверенных ему войск не имелось бы ни малейшего шанса избежать той участи, что их постигла при несколько ином ходе событий последней довоенной недели.

Именно поэтому оба минских аэродрома сейчас были под завязку забиты бомбардировщиками СБ-2М-103. На каждом из них ждали отмашки к старту по 5 бомбардировочных полков, имевших в общей сложности 252 боеготовых самолёта или иными словами говоря — 28 эскадрилий по 9 самолётов, уже полностью заправленных и с подвешенными бомбами.

Конечно, учитывая количество полков, уменьшенных приказом Павлова до 27 линейных машин, на аэродромах должно было базироваться 30 эскадрилий общей численностью в 270 самолётов. Но… сколько таких бомбардировщиков успели ввести в строй к началу войны, столько их и подготовили к грядущему налёту. Сказалась нехватка запасных моторов М-103, поскольку промышленность уже переходила на изготовление более мощных двигателей М-105, которых, на удивление, в июне прислали в ЗОВО в огромных количествах в качестве сменных агрегатов для новых типов самолётов. Тех самых, которые пилоты так и не успели освоить.

Тоже вот была беда со срочной эвакуацией этих самых моторов куда подальше в тыл, поскольку для этого пришлось формировать целый отдельный товарный состав. Иначе они так бы и достались немцам или же были бы уничтожены при бомбардировках. То есть в любом случае потеряны для ВВС КА.

Но если собранным под Минском в единый ударный кулак самолётам предстояло уйти в боевой вылет уже совершенно точно после нанесения немцами первых ударов по советской территории, то бомбардировщикам и истребителям первой волны надлежало предвосхитить появление визави над аэродромами своего базирования.

И вот теперь, расправившись со всей «бумажной работой», Павлов в районе 23 часов вечера прибыл на аэродром в Барановичах, чтобы уже отсюда лично проследить за исполнением лётчиками-ночниками его секретных приказов, о которых он, понятно дело, ни словом не обмолвился в Москве.

Здесь-то он и провёл последние предвоенные часы, накручивая себя мыслями о том, что слишком многое не вышло привести к тому виду, как того хотелось бы. Накручивая вплоть до того момента, пока, наконец, не подошло время действовать, а не разглагольствовать.

— Дежурный по аэродрому получил сообщение из Белостока, товарищ генерал армии! — закончив общаться с кем-то по телефону, доложил генерал-майор Полынин — командующий 13-й БАД. Он, да и не только он один, ныне находились подле Дмитрия Григорьевича в центральном здании крупнейшего военного аэродрома БССР. — У них авария самолёта ПС-84, что должен был вылететь к нам. Оба двигателя отказали при взлёте. На борту был 21 пассажир. Все уцелели.

— Оба отказали? — не оборачиваясь, уточнил генерал армии, покачиваясь с пятки на носок и обратно перед выходящим на лётное поле окном.

— Оба, — тут же последовало подтверждение со стороны Полынина.

— И 21 пассажир? — всё так же продолжая изучать едва проглядывающиеся в ночной темноте силуэты ближайших к зданию бомбардировщиков, вновь уточнил Павлов, для взгляда стороннего наблюдателя весьма странно реагируя на новость об аварии.

— 21!

— Хорошо! — к удивлению всех немногочисленных собравшихся, аж прихлопнул ладонями и потёр руки донельзя довольный командующий Западного фронта. — 3 часа, 20 минут, — отметил он для себя, взглянув на наручные часы. — Превосходно! Просто превосходно!

А радоваться ему действительно было с чего. Пусть на словах речь шла об авиационной аварии, на деле всё обстояло совершенно иначе. Ведь передача из Белостока в Барановичи данной информации означала осуществление вылета теми авиационными частями ночников, которые базировались на куда более приближённых к Сувалкам аэродромах.

К примеру, под «двигателями» в данном случае следовало понимать два авиаполка тяжёлых бомбардировщиков ТБ-3, правда, всего двухэскадрильного состава, поскольку на такую работу вышло набрать всего 36 экипажей и боевых машин, что не были задействованы в иных активностях этих старичков отечественных ВВС.

Тогда как под «пассажирами» подразумевались истребители-бомбардировщики И-15бис. Пусть таких самолётов в числе боеготовых насчитывалось в общей сложности 27 штук, но лишь 21 пилот имел допуск к ночным полётам. Потому в данном случае привлечь к нанесению первого удара вышло лишь часть их полка. Зато большую часть!

Стартовали же они все с более близких к границе лётных полей не только потому что относились к разряду тихоходов, а также по той причине, что куда-то требовалось деть огромное количество бомб из числа складированных как раз на приграничных аэродромах. И тут на удивление как раз к месту пришлись именно ТБ-3. Да не просто ТБ-3, а в той конфигурации, что были способны утащить аж до 5 тонн бомбовой нагрузки. И тем ценнее смотрелся их вылет с тех самых аэродромов, где прежде базировались истребители, которым полагалось атаковать наземного противника в основном 8-кг, 10-кг, 20-кг, 25-кг и 50-кг бомбами или же куда реже — 100-кг.

В чём же заключалась ценность? Да в том, что советские военные стратеги ещё в начале 1930-х годов совершили катастрофическую ошибку, приняв в качестве этакого «концептуального боеприпаса» именно 100-кг бомбу. В результате чего под её вес да габариты впоследствии были спроектированы бомбовые отсеки всех советских бомбардировщиков.

Ошибку же осознали лишь после начала Великой Отечественной войны, когда, собрав статистику, вдруг выяснили, что для атаки пехоты и небронированных целей — вроде тех же колонн или аэродромов, 100-кг бомбы подходят слабо. Как оказалось, при их подрыве огромная часть силы взрыва и осколков уходили в землю, создавая при этом солидную воронку, но сея вокруг себя совершенно недостаточные разрушения — не те, что по идее полагались столь тяжёлому боеприпасу. А для атаки тех же танков, куда лучше подходили более тяжёлые 250-кг и 500-кг бомбы, чьи осколки с ударными волнами и разлетались дальше, и пробивную способность имели много большую.

Но, ни те, ни другие не подходили для массированных атак на вражеские аэродромы. Ведь против покуда сидящих на земле своих крылатых визави куда лучше могли показать себя не полдюжины 100-кг бомб, являвшихся стандартной бомбовой нагрузкой старых модификаций СБ-2 — как раз таких, что ныне скопились в Барановичах, а, к примеру, вдесятеро большее количество 10-кг свободнопадающих боеприпасов.

Всё же разнести попаданием одной тяжёлой бомбы находящийся на стоянке тот или иной самолёт на мелкие-мелкие кусочки, виделось куда худшим результатом, нежели повреждение 10 самолётов мелкими осколками от полусотни, а то и сотни мелких-мелких бомб. Ну, как мелких? Размером с 76-мм, 107-мм, а то и 122-мм снаряд, из некондиционных корпусов которых и делали многие советские лёгкие авиабомбы.

И вот тут во всей красе начинали играть ТБ-3, способные таскать, как внутри себя, так и под своим брюхом столь интересные штуки, как ротативно-рассеивающие авиационные бомбы. Эти самые бомбы, сокращённо именуемые РРАБ, по сути являлись пустотелыми цилиндрообразными контейнерами, выполненными из фанеры с листовой сталью. И сами по себе ничего повредить не могли. Но вот их начинка, в роли которой могли выступать все типы мелких бомб весом вплоть до 25-кг, при сбросе с высоты 3000–4000 метров обещали разлететься на площади от 220 до 1700 квадратных метров. А уж на какую площадь впоследствии разлетятся их осколки — зависело от «начинки» РРАБ, самая крупная из которых вмещала в себя до 1200 кг мелких боеприпасов. Так что выходило и обеспечить боекомплектом тяжёлые бомбардировщики, и подчистить с максимальной пользой склады тех аэродромов, которые вскоре предстояло уступить противнику вместе со всем тем, что с них не успели вывезти.

При этом один единственный ТБ-3, имея полную загрузку этих самых РРАБ, при идеальных условиях мог накрыть сплошным ковром взрывов площадь размером с футбольное поле. Соответственно, одна эскадрилья гарантированно «засеивала чугуном и сталью» 9 футбольных полей или один средних размеров военный аэродром. И пусть вражеские самолёты после подобного налёта отнюдь не вспыхивали спичками с гарантией, но, получив осколок в двигатель, бак, какую-нибудь магистраль, шасси или ещё куда, уж точно теряли возможность подняться в небо в самое ближайшее время. Чего для начала было вполне достаточно, поскольку после следовал ещё один налёт, и ещё один, и ещё.

Именно подобным образом немцы в известной Павлову истории и вывели из строя огромную часть авиации ЗОВО в самый первый день войны, попросту забросав советские аэродромы схожими боеприпасами, наполненными 2,5-кг маленькими бомбочками. Но по этой же причине большую часть захваченных впоследствии на этих аэродромах советских самолётов они и не смогли ввести в строй, чтобы продать тем же финнам или румынам. Побитые мелкими осколками самолёты требовали такого ремонта с заменой многих повреждённых агрегатов, осуществить который сами немцы или же их союзники уже не могли.

Впрочем, начиная с этого момента, становилось не ясно, кто и когда будет осматривать трофейные самолёты и будет ли вообще это делать. Ведь время пришло!

— Товарищ генерал-майор, приказываю пустить зелёную ракету. Начинаем! — почувствовав, как солидная доза адреналина ударила ему в голову и поборов порождённую предвкушением дрожь в голосе, отдал столь долгожданный для себя приказ Павлов. Приказ, который мог изменить если не всё, то очень многое. Всё же самолётов у немцев уж точно имелось конечное количество. А без должной авиаподдержки их предполагаемое победоносное продвижение по советской территории обещало очень скоро превратиться в натуральную кровавую баню, каковую вермахт ещё не успел познать на своей шкуре.

[1] Это авторское допущение, основанное на том, что реальности данные склады оказались уничтожены подрывом уже спустя 2 часа после отдачи соответствующего приказа. Причём приказ этот не был согласован с командованием 4-й армии и являлся своеволием местного командования. А как показало последующее расследование, минирование столь крупных складов никак не могло занять всего 2 часа. Тем более что специалистов по минно-взрывному делу в Пинске к тому времени уже не оставалось. В связи с этим высказывалась теория о подготовке диверсии на данных складах ещё до начала боевых действий. Потому я в своём произведении включил этот факт в качестве диверсионной работы противника.

[2] Реальный случай, произошедший 20 июня 1941 года. По отношению к составу, который перевозил 20 танков КВ-2, была устроена диверсия по выводу из строя системы тормозов вагона с сопровождающими танки мехводами и охраной. И как только состав оказался на станции для смены вышедшего из строя вагона, в ближайшую ночь к нему явились «сотрудники НКВД», которые потребовали скорейшей отправки танков в пункт назначения без всякого сопровождения. В результате этот состав попал в пути под бомбёжку, и лишь 8 танков удалось эвакуировать обратно на восток, тогда как 2 были уничтожены/повреждены, а ещё 10 впоследствии захвачены немцами в районе Лиды.