7 дней катастрофы

Глава 2 20.06.1941. день сотворения алиби

— Я так понимаю, немецкий никто из вас не знает? — обратившись ко всем окружающим его краскомам, Павлов дождался выказывания с их стороны разнообразных знаков отрицания, после чего удовлетворённо кивнул. Удовлетворённо, так как это полностью соответствовало его планам. — Значит, сам поработаю переводчиком.

Такое поголовное незнание языка вероятного противника стало результатом не столько недостаточного качества образования, полученного некогда красными командирами, сколько итогом предварительных бесед командующего с каждым из них. Задумавший свою собственную «игру» Дмитрий Григорьевич просто-напросто заранее услал с новыми поручениями того молодого лейтенанта, который всё же умел хоть как-то шпрехать на языке Маркса и Гёте, оставшись в результате одним единственным доступным толмачом на всём аэродроме.

— Прикажете привести к вам немца? — тут же отреагировал тот самый старший лейтенант Иванов, прежде обнаруживший самого командующего ЗОВО, а после организовавший его доставку на аэродром.

— Веди, — кратко кивнул ему генерал армии, вслед за чем обратился к капитану Савченко. — А ты присаживайся рядом. Будешь вести протокол предварительного допроса. — Он специально выбрал именно Савченко, а не того же Орлова, чтобы в будущем могло возникнуть меньше подозрений о каком-нибудь там гипотетическом сговоре. Всё же капитан Орлов обретался при нём куда дольше, а с тем же Савченко они впервые повстречались лишь сегодня. Мелочь, конечно, а не гарантия 100% добросовестности в глазах тех же чекистов, которым по долгу службы положено всех подозревать. Но, как известно, из множества мелочей завсегда складывается что-то большее. В данном конкретном случае Павлов выстраивал огромную ложь чуть ли не мирового масштаба, замешанную на удобной именно ему правде. — Всех же остальных прошу отойти в сторону и не мешать нам вести предварительные следственные действия. Пусть это и не моя работа, а сотрудников 3-го отдела, но уж больно сильно хочется узнать из первых уст, кто же надоумил этого немца атаковать именно мой самолёт. — Даже тут, общаясь со случайными людьми, он продолжил вкидывать этакие «информационные закладки», которые впоследствии должны были сыграть в его пользу, случить действительно всестороннее и доскональное расследование всего произошедшего в небе над Брестом.

Немца привели очень быстро. И полминуты не прошло, как его под руки притащили к импровизированному месту допроса, для создания которого сумели где-то раздобыть и вытащить на лётное поле небольшой деревянный стол да пару табуретов. Даже тут Дмитрий Григорьевич был вынужден «чудить», выказав желание общаться на свежем воздухе, чтобы гарантированно избежать наличия под боком чужих ушей. Слишком уж чувствительной обещала быть тема их будущего разговора.

Молча, одним только взглядом, указав на единственный остававшийся свободным табурет, Павлов кивком головы поблагодарил красноармейцев, после чего отпустил их одним взмахом руки. Сам же, оставшись стоять, принялся столь же молча покачиваться с носков на пятки и обратно, при этом буравя пленного максимально тяжёлым взглядом. Хотя, стоило при этом отметить, что до сих пор оставаясь необутым, выглядел он не столь презентабельно, мрачно и угрожающе, как того мог бы желать. Однако действовать приходись по обстоятельствам, не теряя времени даром.

— С кем имею честь беседовать? — на удивление первым нарушил несколько подзатянувшееся молчание храбрящийся немецкий лётчик, довольно-таки спокойно встретивший суровый взгляд Павлова. При этом он очень показательно покосился сперва на петлицы обоих оставшихся рядом с ним красных командиров, а после отдельно уделил внимание разутым ногам Дмитрия Григорьевича. Контраст, следовало отметить, поражал!

— Ты имеешь честь беседовать с пассажиром самолёта, который был сбит примерно полчаса назад над советской территорией при твоём непосредственном участии, — всё так же покачиваясь взад-вперёд, ответил, понятное дело, на немецком командующий ЗОВО. Причём слово «пассажир» он выделил интонацией особо, чтобы с первых слов расставить определённые акценты в начавшемся допросе. — Из-за твоего бандитского нападения мне пришлось с такой поспешностью покидать свой личный разъездной самолёт, что вон, даже снятые в целях отдыха и комфорта сапоги не успел натянуть на свои натруженные ноги, — показательно пошевелил он пальцами стоп. Ну, в самом деле, надо же было хоть как-то залегендировать отсутствие обуви и вообще весь свой не сильно презентабельный вид. А такое вот объяснение вполне себе имело право на жизнь и, возможно, даже могло вызвать определённое чувство вины у немецкого лётчика. Всё же субординация в германской армии являлась притчей во языцех, и подобное «ущемление прав» пусть и советского, но всё же генерала армии — то есть генерала-фельдмаршала по немецкой классификации, априори должно было выглядеть в глазах немецкого офицера тем ещё залётом. — И вообще, насколько я разбираюсь в званиях германских вооружённых сил, ты стоишь куда как ниже меня в воинской иерархии, а потому обязан представиться первым! Ну! Быстро! Звание! Имя! Фамилия! Должность и номер части! — в конечном итоге откровенно гаркнул Павлов.

— Гауптман Йозеф Феце! Командир 2-й группы 51-й истребительной эскадры Люфтваффе! — война ещё не началась, а потому вскочивший с табурета немецкий лётчик легко и непринуждённо представился по всей форме, не испытывая при этом каких-либо сомнений. Да даже иди уже война в полный рост, особой тайной эти данные уж точно не являлись. Ведь их спокойно можно было почерпнуть даже из его документов, которые до сих пор никто не потрудился изъять. Лишь пистолет из кобуры вытащили, да и только.

— Пиши, Савченко, — тут же обратился к своему временному «писарю» Дмитрий Григорьевич. — Задержанный немецкий лётчик показал, что зовут его Йозеф Феце, он пребывает на действительной службе в звании капитана и является командиром 2-го полка 51-й истребительной дивизии Люфтваффе, — переиначил он на более понятный манер донесённые до него сведения.

— Капитан и уже командир полка? — слово в слово записывая диктуемый ему текст «вольного перевода», немало удивился советский пилот, находящийся в точно таком же звании, но командующий при этом лишь одной эскадрильей своего полка. — У них там что, дефицит командных кадров случился?

Как показали тут же последовавший уточняющий вопрос и полученный на него ответ — да, дефицит старших офицеров конкретно в 51-й истребительной эскадре наблюдался более чем знатный.

Видимо, для этого конкретного авиационного подразделения отгремевшая с год назад «Битва за Британию»[1] не прошла бесследно. Так командирами вообще всех четырёх полков, сосредоточенных ныне на границе с Советским Союзом, являлись именно гауптманы. А парочку майоров можно было встретить лишь в штабе дивизии, командовал которой оберст-лейтенант или же согласно советской классификации — подполковник, Вернер Мёльдерс.

Хотя возможно причина заключалась в том, что за последние 2 года заметно вырос и количественный состав Люфтваффе. Во всяком случае, это точно касалось самолётов истребительной авиации, число которых, даже не смотря на понесённые в боях с поляками, французами, британцами потери, к июню 1941 года успело удвоиться по сравнению с 1 сентября 1939 года и достигло цифры в 2249 находящихся в строю боевых единиц. Вот и приходилось ставить на командование полками капитанов, так как даже майоров на всех было не напастись.

— На каком аэродроме базируется твой полк? — меж тем продолжил Павлов задавать вполне логичные и ожидаемые вопросы.

— Седльце, — уже не столь охотно, но всё же озвучил место расположения своей части Йозеф Феце. — Но вы и так должны были знать об этом, поскольку, нарушив границу, пролетели прямо над ним, господин генерал-фельдмаршал, — на свой манер обозначил немецкий пилот звание допрашивающего его высокопоставленного советского военачальника, не забыв при этом уколоть его этакой шпилькой, завязанной на незаконные действия экипажа советского самолёта и, соответственно, его пассажира. — Кстати, раз уж я уже представился, будет ли мне возможным узнать, с кем же я всё-таки имею честь общаться?

— Генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, командующий Западным особым военным округом, — не счёл необходимым Павлов скрывать информацию о себе. При этом с удовольствием наблюдая, как округляются глаза допрашиваемого немца. Видать, тот прекрасно себе представлял, с кем именно свела его судьба. — И ты гауптман Феце сегодня покушался на мою жизнь! Не знаю, как в Германии, а в Советском Союзе за такое принято приговаривать к высшей мере наказания. Так что в лучшем случае тебе грозит расстрел, в худшем — повешение. Если, конечно, ты не согласишься пойти на полное сотрудничество с командованием советских вооружённых сил и не предоставишь достаточно ценную информацию, которая сможет стать твоим личным искуплением и спасением. — Высказав всё это немцу, он тут же перевёл свою речь на русский язык, чтобы она была внесена в ведущийся протокол допроса.

— Я офицер германской армии! Вы не имеете права судить меня! — вновь вскочил со своего места было присевший обратно на табурет командир немецкого истребительного полка. — Вы обязаны передать меня моему командованию!

— Зачем? Чтобы уже через два дня ты вновь начал стрелять по советским самолётам? — лишь вопросительно приподнял в ответ свою правую бровь командующий ЗОВО.

— Почему я должен буду начать стрелять по вашим самолётам через два дня? — сбитый с толку таким неожиданным переходом в их беседе, аж слегка помотал головой гауптман, видимо, решивший, что у него случились слуховые галлюцинации.

— А какое у нас это будет число? — совершенно проигнорировав вопрос, тут же задал встречный Павлов.

— 22 июня! — не задумываясь, выдал лётчик, совершенно не понимающий, к чему же именно клонит допрашивающий его советский генерал.

— То-то и оно! — совершенно непонятно для допрашиваемого бросил ему Дмитрий Григорьевич, после чего обратился уже к своему временному секретарю. — Значит так, Савченко, записывай. Задержанный капитан Йозеф Феце, прекрасно осознавая всю тяжесть содеянного — а именно обстрел и сбитие советского самолёта над советской территорией, изъявил желание пойти на сотрудничество с властями Советского Союза ради смягчения грядущего наказания. И первым делом в качестве передачи информации стратегической важности он сообщает, что располагает точными сведениями о начале боевых действий со стороны Германии в отношении СССР ранним утром 22 июня, то есть через два дня. — Специально подобрал он такие слова, которые в свою очередь произносил и немец, когда речь заходила о тех или иных числах. Всё же запомнить «цвай» — то есть два и «цвайундцвайзинг» — то есть двадцать два, тот же Савченко вполне себе мог. Пусть не понять, но запомнить! Запомнить и, заявись к нему кто в будущем с вопросами о ходе данного допроса, подтвердить кому угодно под присягой, что они произносились вслух именно немцем.

— Товарищ генерал армии, это же…! — не договорив, в удивлении уставился на «переводчика» советский лётчик.

— Спокойней, капитан! Не спугни! Видишь, немец сам колется, как берёзовая чушка в трескучий мороз! — буквально шикнул на того Дмитрий Григорьевич. И тут же вновь вернулся к ведению «допроса», а фактически к созданию для себя любимого такого документа, с которым и на приём к самому Сталину не стыдно было бы попроситься хоть сейчас. Чай не какой-нибудь там ефрейтор-перебежчик из онемеченных поляков к пограничникам сам вышел, а цельный командир истребительного полка разбился в небе над СССР, нечаянно столкнувшись с «Чайкой». Тут дезинформацией куда как меньше пахнет! Тут уже найдётся к чему возможно апеллировать при обращении к высшим должностным лицам страны! — Гауптман Феце, известно ли тебе, во сколько ожидается восход солнца 22-го числа?

— При чём тут это? — явно ничего не понимая в системе формирования задаваемых ему вопросов, нахмурился немецкий лётчик.

— Отвечай на поставленный вопрос!

— В районе Седльце где-то в 3:00 — 3:15 утра по берлинскому времени, — в недоумении пожал плечами Йозеф.

— Как и в районе всех остальных ваших приграничных аэродромов? Так? — чтобы наговорить вслух необходимый «объём» текста, принялся развивать данную тему генерал армии.

— Нет, не так, — вполне логично возразил гауптман, в глазах которого авторитет задающего подобный вопрос советского военачальника упал ещё ниже, нежели был прежде из-за неподобающего для такого человека внешнего вида. — Если мы говорим об одной широте, то чем севернее находится аэродром, тем раньше там начнёт светать. И, соответственно, чем южнее — тем позже. Летнее солнцестояние же! — словно дурачку, пояснил он прописные истины, которые по его личному мнению обязан был знать вообще любой офицер.

— Это значит, в районе Седльце начнёт проясняться где-то в районе 4:00 — 4:15 по московскому времени, а, к примеру, в Сувалках ещё раньше? — последовало уточнение со стороны генерала армии, на что тут же был получен утвердительный ответ. — Пиши дальше, Савченко! — повелительно ткнул в сторону капитана пальцем Павлов. — По словам гауптмана Йозефа Феце ему, как командиру авиаполка, вышестоящим командованием была поставлена задача подготовить все боевые машины к нанесению массированных бомбоштурмовых ударов по приграничным советским аэродромам, начиная с 3:00 — 3:15 утра по берлинскому или же с 4:00 — 4:15 утра по московскому времени. То есть, как только небо начнёт проясняться. Вылеты же с аэродромов находящихся севернее могут начаться ещё раньше, так как там и светает раньше.

Да, именно по этой причине в известной «обновлённому» Павлову истории война началась не раньше на час-другой и не позже. Просто германскому командованию на местах дали из Берлина карт-бланш действовать по обстоятельствам — в зависимости от местных условий.

И если немецкие самолёты первой волны взлетали со своих аэродромов ещё затемно, то спустя считанные минуты подходили они к намеченным целям уже при освещённом самыми первыми лучами солнца горизонте. А это как раз и попадало на 4 часа утра по часовому поясу Москвы. И в это же время открыла огонь немецкая артиллерия, поскольку уже стало возможным различить итоги воздействия её снарядов по заранее намеченным целям.

Просто в этой действительности всего этого пока ещё не произошло. Но уже вот-вот должно было случиться.

Так они и общались ещё с четверть часа. Дмитрий Григорьевич даже успел «перевести», что попавшийся им гауптман выступал лишь обычным исполнителем в деле о целенаправленной атаке на самолёт советского генерала, так как просто получил приказ сверху отрядить пару истребителей на охоту за одним конкретным «красным». Сам же он вылетел на это задание, чтобы и скуку развеять, и выслужиться перед командованием. Ведь майорские погоны сами по себе на плечи не лягут. Единственно, добавил при этом, что он имел полнейшее заверение по поводу ожидаемой реакции советских зенитчиков. Мол, специальные службы уже с гарантией позаботились о том, чтобы ни одна зенитка не выстрелила в сторону немецких самолётов ни в этот день, ни в день начала войны.

Много чего прочитал в своё время о подобных фактах пенсионер Григорьев, отчего и решил разобраться с вышеупомянутым преступным безобразием заранее. Плюс данным шагом он надеялся переключить побольше внимания чекистов с себя на Главное управление ПВО КА, где совершенно точно было не всё гладко.

Прерваться же им всем пришлось, когда в сопровождении изрядной свиты из куда более «солидных» краскомов обратно на аэродром примчался взмыленный лейтенант, ранее посланный за обувной обновкой для Дмитрия Григорьевича. Тут уже играть роль переводчика целому командующему округа становилось невместно, а потому его волевым решением дальнейший допрос сбитого немецкого лётчика решили перенести в Брестскую крепость.

Во всяком случае, таковой была официальная версия для всех малопричастных и вовсе непричастных, которым уж точно не полагалось участвовать в последующих событиях.

На деле же…

Пока все собирались по машинам, уже натянувший на себя новенькие яловые сапоги Павлов подозвал к себе одного из новоприбывших. А именно, старшего лейтенанта госбезопасности Голикова — начальника контрразведывательного отделения 3-го отдела штаба 4-й армии. Всё его руководство, как и большая часть прочего руководящего состава 4-й армии, исполняя приказ командующего округа о проведении учений, уже переместились на запасной командный пункт в районе Берёзы-Картузской — то есть за добрую сотню километров от Бреста, потому в крепости только он и остался на «контрразведывательном хозяйстве».

— Читай, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — сунув тому в руки письменные итоги своей небольшой афёры, Павлов принялся нервно тарабанить пальцами по столу, усевшись на тот самый табурет, на котором прежде сидел немец. — Это предварительные показания, которые мне удалось вытащить из этого гауптмана до твоего прибытия, — пояснил он источник получения информации. И, дождавшись, когда тот пробежится глазами по тексту, уточнил, — Чуешь, чем пахнет?

— Чую! — поправив начавший давить воротник френча, коротко кивнул явно сильно изумлённый контрразведчик. — Война! — выдал он громким шёпотом, словно в прорубь прыгнул.

— Да нихрена ты не чуешь! — на удивление принялся шипеть на него в ответ, аж подавшийся вперёд Дмитрий Григорьевич. — Ты хоть понимаешь, что сделают немцы, прознай они о пленении нами этого Йозефа Феце, который на момент своего падения уже находился в курсе намеченного нападения?

— Они… — не зная, что ожидает от него услышать командующий округа, принялся бегать глазами по сторонам старший лейтенант ГБ, будто что-нибудь в округе могло подсказать ему правильный ответ.

— Могут напасть уже через час! — помог тому свернуть на путь правильных мыслей Павлов. — Или сдвинуть время нападения на 3−4–10–20 дней, так что мы опять окажемся слепцами перед их коварными планами!

— И… что вы предлагаете, товарищ генерал армии? — подумав считанные секунды, согласно кивнул Голиков, принявший измышления собеседника за вполне себе допустимую правду.

— Нам кровь из носа необходимо вернуть им этого гауптмана, — откровенно удивил своими следующими словами Дмитрий Григорьевич. И пока его не начали обвинять во всех тяжких, дополнил. — Но уже в таком виде, в котором он уж точно никому и никогда не сможет поведать о данных им показаниях! — похлопал он ладонью по исписанным листкам, которые прижал к столу изъятый у немца пистолет, показательно так выложенный генералом армии. Для умного намёк было более чем ясен.

— Я… не понимаю! — мгновенно сообразивший, что к чему ГБ-шник, предпринял было попытку соскочить, в чём, правда, успеха не добился.

Павлову требовался исполнитель, чтобы самому не оказаться замазанным реальной кровью, которую ему когда-нибудь впоследствии могли припомнить недоброжелатели да злопыхатели. И этого самого исполнителя он уже нашёл. Дело оставалось за малым — уговорить или же склонить того к единственному верному решению проблемы.

— Всё ты понимаешь! Просто строишь из себя здесь дурачка! Чистеньким хочешь остаться? А? Так хрен тебе, старлей! Пошёл работать в госбезопасность, так соответствуй своей профессии и не смей мне тут нюни распускать! — принялся морально давить на того командующий ЗОВО. Ему ведь требовалось не только сфабриковать «правильные» показания — что уже было осуществлено, но и обставить дело так, чтобы их источник замолчал навсегда, дабы тот не пошёл в отказ по всем пунктам и не стал тыкать пальцем в сторону всё совершенно извратившего «переводчика». Лишние подозрения в свой адрес попаданцу уж точно были не нужны. — Ты что, не понимаешь все тонкости момента? Да от нас с тобой сейчас зависят жизни сотен тысяч, а то и миллионов наших соотечественников! Миллионов! Ведь тот, кто предупреждён, тот вооружён! А мы, хвала всему, теперь предупреждены! Но немцы этого понять не должны ни в коем разе!

— Что вы предлагаете? — подумав с минуту-другую, взвесив все за и против, контрразведчик сделал вид, что решился пойти на осознанный и, чего уж там, действительно оправданный риск.

Он ведь и сам прекрасно понимал, что при ТАКИХ новых вводных было жизненно необходимо переступить через законы страны, чтобы сохранить эту самую страну. Но при этом присяга и служба в 3-ем отделе требовали от него такой дополнительной активности, которая уж точно не могла прийтись по душе его нынешнему собеседнику.

Как бы оно сейчас ни выглядело официально на бумаге, а подчинённость контрразведки командующим корпусов, армий и округов была, так сказать, липовая. Да, на деле они обязаны были исполнять приказы корпусных, армейских и окружных начальников. Но при всём при этом всё высшее руководство уже самого 3-го отдела Народного комиссариата обороны ежедневно отчитывалось не только перед наркомом обороны, но и перед руководством Главного управления политической пропаганды Красной Армии. То есть перед самыми настоящими комиссарами — «опричниками» советской системы, что до поры до времени скрывались в армии под личиной политруков, а на гражданке — под видом Народного комиссариата государственного контроля СССР.

Боялись, очень сильно боялись в Москве очередных волнений и заговоров в армии. Вот и создали внутри КА отдельную службу для пригляда за своими же, наделив её вдобавок функциями контрразведки. А при возникновении необходимости ей полагалось не только отслеживать, но и жёстко пресекать те или иные действия своих «поднадзорных», случись тем пойти против указаний партии.

Вот старший лейтенант госбезопасности Голиков, прикинувшись готовым пойти на многое, и «выводил на чистую воду» явно затеявшего какую-то свою игру генерала армии.

— Этот чёртов немец не должен оказаться в нашем плену, — смотря прямо в глаза собеседнику, чётко произнёс Павлов. После чего жёстко дополнил, — Живым! Не должен!

— Как именно всё должно произойти? — откровенно нервно сглотнул уже многое решивший для себя Голиков.

— Что по всем документам, что по всем показаниям должно проходить одно и то же. Живым он нам не дался. Не желая попадать к нам в плен, он проявил воинское мужество и прямо на глазах бегущих к нему красноармейцев застрелился сразу же после приземления на парашюте. Ты меня понял? — проникновенно уточнил генерал армии. — Ты понял, какие тут ставки?

— Я… всё понял, — в который уже раз за последнюю пару минут сглотнув ну очень вязкую слюну, кивнул головой его собеседник, мысленно решая непростую дилемму — как бы и рыбку съесть и ноги не замочить.

— Отлично, — удовлетворённо прикрыл глаза Дмитрий Григорьевич. — Вот его личное оружие, — похлопал он рукой по прижимающему бумаги Вальтеру ППК[2]. — Сам всё сделаешь, или тебе помочь?

— Сам. Сделаю, — уставившись на пистолет, словно на что-то до невозможности противное и ядовитое, тем не менее, не подумал даже отступать сотрудник 3-го отделения. — Но… Мне нужен ваш письменный приказ.

— Что, сдрейфил, как дошло до реального дела? Все мы любим родину, но не все готовы ради неё на истинный подвиг? Так получается? — внутренне поскрежетав зубами от того, что не вышло обойтись малой кровью, генерал армии попробовал взять на слабо сидящего перед ним старлея ГБ.

— Я готов выполнить свой долг перед страной! — аж вскочил со своего табурета Голиков, упрямо поджав челюсть, тем самым выражая недовольство от чужого сомнения в его верности родине и партии. — Но без приказа — не имею никакого права! Сами ведь минутой ранее пояснили мне, что именно стоит на кону! А это уж точно степень ответственности не моего уровня! У меня просто нет права на принятие личного решения по данному вопросу! А ведь вопрос с немецким лётчиком, как я понял, необходимо решить в самое ближайшее время. Время, за которое я не смогу получить приказ от своего прямого начальства! Потому остаётесь только вы, товарищ генерал армии.

— Ладно. Чёрт с тобой, старлей. Будет тебе письменный приказ, — внутренне брезгливо хмыкнув от того, в насколько дешёвую подставу его вовлекают, столь же внутренне усмехнулся Павлов, у которого, как на днях выяснилось, имелся нужный козырь как раз для таких вот скользких ситуаций — почерк как командующего ЗОВО, так и пенсионера Григорьева, которые, немного поднапрягшись, он мог варьировать. Но даже сверх того он решил перестраховаться! — Диктуй тот текст приказа, который ты сочтёшь правильным для себя. А я всё напишу и подпишу, — подобрав со стола оставленные письменные принадлежности и один их чистых листов бумаги, словно прилежный ученик, подготовился он «творить» исторический документ, способный стать источником смертного приговора для него самого. Если бы не пара «Но!», о которых находящийся тут же контрразведчик знать не знал. Да и не только он один.

— Как всё должно произойти? — спустя пару минут получив на руки не просто письменный приказ, а самую натуральную броню и одновременно рычаг давления на целого командующего ЗОВО, поинтересовался старший лейтенант ГБ, тем самым выражая готовность выполнить свою часть «сделки».

— Сделай всё здесь и сейчас, когда основная масса свидетелей, наконец, покинут аэродром. Нужен выстрел в правый висок. Очень точный выстрел с твоей стороны при попытке немца дать дёру. Это, как сам понимаешь, будет твоя официальная версия лишь для вашей внутренней «контрразведывательной» кухни. Версия, которая должна попасть на бумагу под гриф «Совершенно секретно» не ранее начала боевых действий, чтобы не дать даже малейшего шанса утечь этой информации к нашему будущему противнику. Мало ли где у них «кроты» сидят! Всё может быть! Потому лучше перестраховаться! — проявил изрядную, можно даже сказать болезненную бдительность командующий округа. — Один выстрел и я буду помнить, что тебе можно доверять, даже не смотря на вытребованный тобой у меня приказ! Понял меня, товарищ Голиков? Генерал армии и командующий округа Павлов будет точно знать, что на тебя можно положиться в делах государственной важности высшего порядка, — не забыл он под конец о невероятно сладкой морковке для своего «соучастника», должной скрасить тому неприятные ожидания от ближайшего будущего.

— Понял! А что потом? — куда более твёрдо кивнул в ответ старлей ГБ, прибирая к себе в карман галифе немецкий пистолет.

— А потом потребуется завернуть его тело в его же парашют, приложить к нему его документы и воняющий сгоревшим порохом вальтер, да отвезти «посылку» на границу для официальной передачи немцам. И как всё сделаешь, готовься к срочной эвакуации твоего управления из Бреста. Сам понимаешь, соответствующий приказ не сегодня так завтра совершенно точно воспоследует. Зря я, что ли, собираюсь с этими бумагами прямо сейчас вылетать в Москву? — Дмитрий Григорьевич постучал указательным пальцем по показаниям, под которыми, пока никто не видел, сам же и расписался за того немца. А то гауптман, не будь дураком, наотрез отказался ставить свою визу под их с Савченко «вольным творчеством», в котором не понял ровным счётом ничего.

Изначально «обновлённый» Павлов даже не думал о том, чтобы загодя предупреждать всех остальных о точном времени начала войны, закономерно опасаясь и там — в Москве, ничего не добиться, и у себя в округе пустить все приготовления под откос, загостившись в подвалах НКВД. Что было вполне реально и в духе времени. Потому, что называется, из двух зол он выбирал меньшее.

Но вот теперь, когда все обстоятельства сложились подобным образом, когда нашлось на кого свалить «откровения», дело получало совсем иной оборот. И если у него мог появиться хотя бы малейший шанс ускорить подготовку страны к нападению, он ею собирался воспользоваться в полной мере. Благо и без него 21 числа в Москве всё же начали чесаться, хоть и слишком поздно — уже практически ночью. Он же в этой ситуации становился лишь самым первым, кто уверенно закричит — «Волки!» и примется тыкать пальцем в сторону уже готовящейся к рывку «фашистской стаи».

[1] Битва за Британию — авиационное сражение ВМВ между Германией и Великобританией, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года. Потери Германии составили 1887 самолётов.

[2] Вальтер ППК — немецкий малогабаритный пистолет с укороченным стволом. Благодаря своей компактности пользовался популярностью у немецких лётчиков в качестве табельного оружия.