7 дней катастрофы

Глава 18 24.06.1941. первый вторник войны

— Н-да, хреново, — почёсывая свою бритую наголо кумекалку, подбивал в уме итоги свершившегося налёта Павлов, к которому со всех сторон постепенно стекались рапорты всевозможных подразделений, управлений и служб. — Знатно нас приголубили. Ничего не скажешь. Ещё и потери в истребителях такие, что караул.

Он бы и рад был оказаться сейчас где-нибудь в районе Барановичей или Лиды, чтобы куда более оперативно получать данные с передовой, где подтянувшие свою артиллерию немцы принялись взламывать первые хоть как-то подготовленные линии обороны советских войск, но «политический момент» требовал его нахождения в столице БССР. Или хотя бы в том, что от неё осталось после длившихся почти целые сутки пожаров — из-за гибели под бомбами многих пожарных расчётов, немногочисленной пожарной техники и вывода из строя городского водопровода, подавляющее большинство загоревшихся зданий отстоять у огня не вышло, как не вышло не допустить распространения пламени на ближайшие постройки.

Командование Люфтваффе, хоть и выполнило непредвиденный приказ фюрера по бомбардировке Минска весьма споро, осуществило это отнюдь не нахрапом. Всё же тем самым нахрапом они уже попытались завоевать небо над БССР днём ранее и получили тогда по сопатке. Потому в этот раз операция, пусть и состряпанная ими на коленке, оказалась провёрнута с учётом допущенных ранее ошибок.

Больше не было никаких многочисленных, но малых отрядов в звено-два размерами — все действия проводились исключительно силами полков. Больше не было недооценки советской истребительной авиации — первые удары утром 23-го июня пришлись как раз по аэродромам её базирования. И, главное, больше не было послезнания Павлова — а потому дать должный и своевременный отпор столь великим силам Люфтваффе на сей раз не получилось.

А совместно всё это привело к откровенной катастрофе фронтового уровня и открыло двери для ещё большей трагедии, но уже в масштабах всего СССР. Чего теперь требовалось как-то избежать.

— Вызывали, товарищ генерал армии? — постучавшись в дверь, осторожно заглянул в кабинет начальник контрразведки фронта — майор государственной безопасности Бегма.

Представал он перед взором командующего, имея определённую опаску, поскольку именно по его приказу в ночь с 22 на 23 июня, как раз пока Павлов отсутствовал, был «изъят» и тайно отправлен в Москву генерал-майор авиации Копец, против которого были даны показания о его участии в очередном заговоре военных.

Причём приказ на арест командующего ВВС Западного фронта был им получен из Москвы ещё 21 июня, но тому же Дмитрию Григорьевичу он не сказал об этом ни единого слова, предпочтя провернуть всё втихую за его спиной. Что, понятно дело, не могло остаться без последствий. Особенно на фоне всего произошедшего в последние сутки.

И вот теперь, когда отрывной календарь показывал уже 24 июня, похоже, наступало время расплаты за свои действия.

— Вызывал. Садись, — не оборачиваясь, махнул Павлов рукой в сторону ближайшего к себе стула. Сам же он в это время рассматривал из проёма окна своего чудом уцелевшего рабочего кабинета торчащие тут и там печные трубы, что только и остались на пепелищах многочисленных изб, да полностью выгоревшие изнутри, смотрящие ныне на всех закопченными провалами окон, кирпичные коробки стен бывших многоэтажных жилых домов. — Послушай-ка вместе со мной доклад товарища Позднякова.

С удивлением узнав о том, что авиация фронта оказалась обезглавлена, комфронта, поскрежетав в бессилии с часок зубами, был вынужден направить к Жигареву заместителя арестованного Копца для согласования с тем получения оговоренных подкреплений, а на «хозяйство» оказался временно поставлен комбриг Поздняков — командующий ВВС 4-й армии.

Пусть у самой 4-й армии этих самых ВВС покуда не имелось, так как вся авиация продолжала оставаться в подчинении фронтового командования, именно в зоне её ответственности случились тяжелейшие бои и потому лучше всех прочих собрать относительно быстро всю требуемую генералу армии информацию мог находящийся там же Поздняков. Он же впоследствии наведался на ряд аэродромов в тылу 3-й и 10-й армий, после чего, «подбив бабки», взял курс на Минск.

С ней-то — с итоговой информацией о боях за 23 июня, тот и прибыл на доклад к Павлову, вызвав у того форменную истерику. Правда, истерику тихую. Тот, не говоря ни слова, достал из сейфа бутылку водки, набулькал себе целый стакан и выдул тот одним махом, после чего… повторил данное действие ещё раз, прежде чем задать первый уточняющий вопрос.

И вот теперь, когда первое негодование схлынуло, возникла необходимость отыграть определённый спектакль перед майором ГБ, дабы тот проникся до печёнок от осознания всей глубины и смрада той выгребной ямы, в которую сам же сиганул по приказу высокого начальства.

Да, Копец всё равно уже был арестован, и ничего поделать с этим было нельзя. Но случившееся в свою очередь открывало для Дмитрия Григорьевича некоторые «окна возможностей», если в правильное время, правильному человеку и с правильной расстановкой акцентов подать определённую информацию. Для чего требовалось определённое содействие со стороны Бегмы, к которому того предстояло склонить, скорее всего, путём шантажа.

— Мне начинать? — посмотрев на вновь вошедшего, на всякий случай уточнил комбриг Поздняков.

— Да, давай, докладывай, что там на передовой творится. Насколько наши дела плохи? — дал тому отмашку Павлов, так и продолжив стоять у окна.

— Что же, на сегодняшний час известно, что помимо 39 уничтоженных МиГ-3 с пригородных аэродромов Минска, — 9 штук всё же уцелели, хоть большей частью и сели побитыми тут и там на вынужденную посадку, — в Барановичах мы безвозвратно потеряли ещё 19 таких машин. А также ровно две дюжины МиГ-1 сожжены прямо на стоянках. — Зачитывая доклад о понесённых потерях, Поздняков откровенно скрипел зубами. Не такого, ой не такого он, да и не только он, ожидал после успешного отражения вражеских налётов в первый день войны. — При этом потери в И-16, на удивление, оказались куда скромнее — сбиты или сожжены на земле суммарно 27 машин всех типов, — о существовании камикадзе он не был в курсе и потому машины, утерянные в результате таранов, в его отчёте не учитывались. Иначе итоговая цифра оказалась бы куда солидней. — Но больше всего досталось нашим полкам на «Чайках». Мы недосчитались 79 бипланов, как уничтоженными в воздухе и на земле, так и пропавшими без вести. Итого наши военно-воздушные силы сократились на 188 одних только истребителей. Ну и сверх того уничтожено 15 бортов самолётов всех прочих типов.

Для того, чтобы проложить путь своим бомбардировщикам к Минску, немцы, не смотря на все понесённые в первый день войны потери, смогли набрать немалые силы, чтобы в первую очередь атаковать те аэродромы, которые на дальних подступах прикрывали столицу Белоруссии со стороны Бреста и Сувалок.

На них-то и обрушился удар 11 полков одномоторных машин Люфтваффе, всё ещё не способных дотянуться до главного города республики. Да, уже неполных в силу прежде понесённых потерь. Но… 11 полков — это было 11 полков в составе 341 истребителя Ме-109 серий E и F, 33 пикировщиков Ju-87 и 22 штурмовиков Hs-123. С какой стороны ни взгляни, а это была солидная сила. Более чем соразмерная остаткам советской истребительной авиации Западного фронта.

Даже повстречав в небе над советскими аэродромами прикрывавшие те эскадрильи И-153 с И-16, они банально взяли верх количеством и качеством, ссадив на землю одного защитника за другим. Как ни крути, а эскадрилья-две «Чаек» или «Ишачков» никак не могли противостоять на равных трём дюжинам одновременно налетевших на них вражеских машин! А то и ещё большему количеству! И даже вызвать помощь от соседей оказалось попросту невозможно, так как те подвергались такому же точно нападению в то же самое время.

Отсюда и росли ноги столь удручающих генерала армии цифр итоговых потерь.

— Половина всего остававшегося парка наших истребителей, — играя на публику в лице майора ГБ, ошарашено выдавил из себя Дмитрий Григорьевич, прикрыв глаза ладонью. — Половина, — якобы не веря до конца в цифру, которую сам же и озвучил вслух, убито произнёс он просто в пространство. — А что там с повреждёнными машинами? — всё так же, не отнимая длани от своего лица, сухо уточнил он у докладчика.

— Пока известно о 88 подлежащих восстановлению истребителей всех типов, — поджав от накатывающего гнева губы, уточнил данный момент Поздняков. — Только вот их ещё как-то эвакуировать оттуда надо, чтобы направить в мастерские.

— Это катастрофа, — отвернувшись от окна, генерал армии вперил полный откровенной злобы взгляд в Бегму. — Минск сожжён. Истребительная авиация почти вся выбита. А у противника, судя по всему, сохранилось ещё столько мессеров, что он в ближайшие дни гарантированно скинет нас с неба! И всё это результат твоих действий, товарищ майор государственной безопасности! — обвинительно ткнул он в него пальцем. — Ведь если бы ты не арестовал Копца, у нас бы не посыпалась вся с трудом налаженная система взаимодействия наших авиаполков, центром которой являлся Иван Иванович!

Конечно же, никаким таким «центром» генерал-майор авиации не являлся. Для такого у него всё же не хватало, ни опыта, ни технических средств — в ВВС фронта до сих пор наблюдался дефицит в 690 связистов, способных работать с чем-то сложнее проводного телефона. Но знать об этом могли очень и очень немногие. На чём и решил сыграть Дмитрий Григорьевич в попытке прижать к стене своего главного контрразведчика, который служил отнюдь не только Павлову.

— Я… выполнял приказ, — прекрасно понимая, к чему именно ведёт командующий Западного фронта — слово «предательство» буквально витало в воздухе, и сбледнув от того с лица, решил прикрыться единственным имеющимся у него оправданием Бегма. Что, впрочем, не сильно ему помогло, учитывая те слова, которыми продолжил с ним общаться генерал армии, после того как Поздняков покинул кабинет, оставив двух краскомов наедине.

Так они и проговорили тет-а-тет с пару часов, пока к Дмитрию Григорьевичу не начали подтягиваться на совещание ничуть не менее важные персоны, включая руководство Белоруссии.

— Ну как? Потери подсчитали? Большие разрушения? — мрачно поинтересовался Павлов у первого секретаря ЦК КП(б)Б.

Если кто-то полагал, что налёт на Минск завершился за какой-то час-полтора, то этот человек сильно ошибался в своих суждениях. Дабы гарантированно избежать взаимных столкновений в воздухе со своими же самолётами, да и в силу невозможности одновременного запуска в небо разом всех своих бомбардировщиков, немцы заранее разбили свои силы на волны по 18–27 машин в каждой, которые и накатывали на город с периодичностью в 15–20 минут.

Тактика эта была отработана Люфтваффе годом ранее в налётах на Великобританию, так что ничего особо сложного для штабов их авиадивизий в организации подобного «конвейера смерти» не было. Потому на протяжении почти 5 часов столицу Белоруссии раз за разом закидывали десятками тонн бомб, совершенно стирая не такой уж и крупный город с лица земли, накрывая при этом всех тех, кто пытался отстоять его у разгорающихся пожаров.

Тот же схожий по размерам населения с Минском английский Ковентри, подвергшийся такой же точно бомбардировке 14 ноября 1940 года, всего за 1 день налётов лишился 4330 домов и множества промышленных сооружений. Каменных и кирпичных домов и сооружений, между прочим!

Какого же тогда опустошения следовало ожидать в выстроенном на 85–90% из древесины советском городе? Явно, ещё более солидного!

— Чудовищные, — скривился глава БССР, на плечи которого и лег почти весь груз ответственности по нормализации ситуации в пострадавшем Минске. — По предварительным подсчётам выходит, что третьей части всего жилого фонда города не сохранилось. А это около 12 тысяч домов. Весь центр, южные и восточные районы города выгорели подчистую. Количество же погибших я даже примерно назвать не смогу. Многие остались под завалами или засыпанными в подвалах, раскапывать которые попросту некому — у нас катастрофическая нехватка рабочих рук. Многие в панике бежали из города с тем, что могли унести в руках, отчего узнать их судьбу не представляется возможным. Во всяком случае, в ближайшее время уж точно. Да и те останки погибших, которые лежат на виду, ещё собирать да собирать. Но одно могу сказать точно — счёт потерь гражданского населения пойдёт на многие-многие тысячи.

К сожалению, не смотря на все предупреждения Павлова и принятые им меры, на 2-й день войны ещё мало кто понимал всю тяжесть начавшегося противостояния. В советском обществе, что во властных структурах, что в среде простых обывателей, её воспринимали примерно так же, как некогда воспринимали Империалистическую, вёдшуюся где-то там, на западных рубежах, и непосредственно не затрагивавшую будничную жизнь крупных тыловых городов Российской империи.

Вот и в Минске, даже на фоне объявления всеобщей мобилизации, сбора ополчения и активного развёртывания систем ПВО с ВНОС, большая часть населения продолжала жить привычной им мирной жизнью. Трамваи ходили по расписанию, театры и кинотеатры даже не думали прекращать свои сеансы, газеты печатались и распространялись так же, как и прежде. Да что там говорить — все магазины работали в прежнем режиме и даже их ассортимент оставался неизменным. Потому и улицы оказались забиты народом, когда с неба посыпались первые бомбы.

Экипажи германских Ju-88, имея приказ не просто разбомбить ключевые объекты инфраструктуры Минска или же находящиеся на его территории заводы, а показательно сжечь город, отработали большей частью зажигательными боеприпасами. Именно это позволило уцелеть многим критически важным объектам, вроде железнодорожных сортировочных станций и депо со многими заводскими цехами. На них просто не стали отвлекаться. Но вот жилые дома, больницы, магазины и вообще немало общественных учреждений восстановлению уже не подлежали. Оставшиеся от них руины теперь куда проще было снести, чтобы после построить нечто новое, нежели пытаться восстановить их до изначального вида.

— Ясно, — сухо произнёс нервно дёрнувший щекой генерал армии, который попросту измаялся ожиданием звонка или же «гостей с солидными полномочиями» из Москвы.

Всё же считанные дни назад ему были обещаны «все муки Ада», если он не убережёт Минск. И вот, Минск разгромлен уже на 2-й день войны. Стало быть, лично поставленное самим Сталиным задание провалено с треском. А всепрощением Иосиф Виссарионович никогда не страдал.

При этом «добровольно сдать себя в руки органов» Павлов пока никак не мог себе позволить, поскольку до начала реализации его главной задумки оставалось ещё 2–3 дня, которые требовалось удержаться на текущей должности и с текущими полномочиями.

— А что у нас с запасами продовольствия? Склады-то городские почти все сгорели, — пока терзаемый невесёлыми мыслями Павлов отмалчивался, уточнил у Пономаренко не менее «изъёрзавшийся на стуле» начальник республиканского НКВД. К нему уже начали поступать сообщения о многочисленных актах мародёрства и разграбления уцелевших магазинов, так что не сегодня-завтра он ожидал зарождения огромных проблем, связанных с началом голода.

— И с продовольствием, и с питьевой водой всё очень плохо, — не стал успокаивать того глава республики. — Прежняя система распределения уничтожена почти полностью, а новую выстраивать опять же некому. Как я уже прежде говорил — у меня нет людей. Очень многие погибли или пропали без вести. Потому вся надежда на армию с НКВД, — развёл он руками, в наглую перекладывая свои проблемы на плечи «служивых».

— Начинайте эвакуацию города, — вернулся в беседу Дмитрий Григорьевич, решившийся на этот очень серьёзный шаг, не дожидаясь соответствующего дозволения из Москвы. — Кто способен уйти сам, пусть уходит своим ходом в сторону Могилёва, Орши, Витебска, Смоленска. Я отдам приказ службе тыла организовать для таких выдачу на выходе из города суповых концентратов и консервов из расчёта на 5 дней пути. Для всех остальных предлагаю объявить конкретные даты вывоза железнодорожным транспортом. В первую очередь вывозите семьи с малолетними детьми. По районам проживания там всех разделите что ли, дабы у нас не началась паника и давка за места в поездах. Хотя она так и так начнётся. Но тут порядок обязаны обеспечить сотрудники НКВД. Это ведь их непосредственные обязанности. И обязательно объявите, что поначалу вывозить в тыл будут только тех, кто лишился жилья. Всё равно нам необходимо их всех куда-то девать. Армия же со своей стороны начнёт разворачивать по всему городу полевые кухни для выдачи горячей пищи и кипячёной воды всем остающимся. Я отдам соответствующий приказ. Иначе, боюсь, всевозможных эпидемий нам не избежать. Будто у нас без них проблем мало.

— Вы уверены, товарищ Павлов? — переглянувшись со всеми присутствующими, осторожно уточнил Матвеев. Всё же эвакуация республиканской столицы — делом являлось не только нетривиальным, но и политическим. За такое самовольство и голову могли не глядя снять.

— Уверен, — лишь кивнул в ответ командующий Западного фронта. — Готовьте соответствующий приказ. Поставлю на него свою визу. Как и вы, товарищи, — стрельнул он взглядом в майора ГБ и Пономаренко. — Но до того как люди начнут покидать Минск, они должны стать свидетелями суда.

— Суда? — нахмурился, не понимающий о чём идёт речь, глава НКВД БССР.

— Да, суда, — вновь утвердительно кивнул Дмитрий Григорьевич. После чего уточнил, — Что там с экипажами сбитых немецких самолётов? Многих уже отловили? Сколько из них именно с бомбардировщиков, а не с истребителей?

Так как тюрьмы находились в ведении НКВД, а всех пленных временно свозили в них, именно майор ГБ мог знать наиболее точную информацию на сей счёт.

— Когда последний раз интересовался, отловлено было уже 77 человек. А вот кто из них с какого самолёта — я не интересовался. Но, судя по всему, через день-другой их станет больше. К нам поступали сообщения об аварийных посадках нескольких немецких двухмоторных бомбардировщиков на нашей территории, — указал Александр Павлович основание своих предположений. — Видимо, какие-то из повреждённых самолётов не смогли дотянуть до линии фронта. Да и вражеских истребителей над передовой побили немало. Их лётчиков тоже прикажите везти к нам? — Советские МиГ-3, И-153 и И-16 из полков 1-го эшелона обороны погибли в изрядных количествах отнюдь не впустую. Да, потери немцев оказались там заметно меньшими, нежели у советской стороны, но они всё же были. Особенно в районе Барановичей и Пружан, куда германское командование вынужденно было направить не менее 88 истребителей Ме-109Е из своих учебно-боевых эскадрилий, изначально привлечённых в качестве массовки. Там-то 18 из них навсегда и остались в качестве обломков. А вообще советским пилотам и зенитчикам засчитали в этот день 35 подтверждённых побед над Ме-109. И плюсом к ним шли 5 сбитых пикировщиков Ju-87 и 7 ссаженных с неба штурмовиков Hs-123. Так что лишь с них пленных набиралось почти с полсотни человек.

Но, понятное дело, над столицей Белоруссии немцы потеряли ещё больше самолётов.

Люфтваффе хоть и преуспели в выполнении главной цели своего налёта, отнюдь не остались безнаказанными. Десять дюжин 76-мм зенитных орудий, три дюжины успевших подняться в небо истребителей МиГ-3 и почти три десятка «таранных» И-16, которым активно помогали расчёты зенитных пулемётов и МЗА, смогли собрать немалый урожай вражеских машин.

Подсчёт побед с советской стороны всё ещё вёлся, но те же немцы уже были в курсе, что из состава главной ударной группы назад на аэродромы у них не вернулись 47 истребителей-бомбардировщиков Ме-110 и 29 штук Ju-88.

Последних могло бы вернуться значительно больше, но выбравшийся из окопчика Павлов вовремя додумался связаться с аэродромом близ Осиповичей, где базировался «таранный» полк на старых И-16, и, в открытую матюгаясь самыми последними словами, потребовал срочно заправить и поднять в небо всех, кого только можно.

Так над Минском до завершения вражеских налётов появились в общей сложности ещё шесть троек подходящих друг за другом своим ходом «Ишачков», пилоты которых с ходу кидались таранить немецкие бомбардировщики замыкающих волн. Тогда-то немцы и понесли свои основные потери в Ju-88, экипажи которых напоследок подняли настоящую панику в эфире, истеря из-за «совсем лишившихся ума красных», что принялись таранить их самолёты один за другим.

Кстати именно поэтому и пленных оказалось сравнительно немного. Конечно же, сравнительно с количеством погибших над столицей БССР вражеских самолётов. Ведь из протараненных бомбардировщиков, большей частью либо взрывающихся в воздухе, либо сваливавшихся в штопор, спастись практически не представлялось возможным.

Правда и заплаченная за это цена оказалась высока. Очень высока!

— Пилоты истребителей не нужны, — отрицательно помотал головой Павлов. — Пусть узнают, кто там из экипажей именно бомбардировщиков. Будем их судить и показательно вешать.

— Вешать? — записывая указание в блокнот, аж подавился от неожиданности Матвеев.

— Вешать ну или расстреливать — не суть важно! Важно, что мы всё это дело задокументируем от и до! Весь ход процесса! И после распространим данную информацию по всему миру! — ударил кулаком по столу пышущий гневным взглядом генерал армии. — Пусть отныне каждый знает, что за военное преступление, совершённое против гражданского населения Советского Союза, наказание будет лишь одно — смертная казнь! И обязательно заочно осудим всех тех, кто отдавал приказ бомбить Минск, а также находился в командной цепочке, планировавшей данную операцию! Пусть теперь трясутся от страха! А остальные пусть думают, желают ли он в будущем участвовать в схожих акциях устрашения мирных жителей нашей великой страны! И номером один в очереди на виселицу должен числиться сам Адольф Гитлер! Так что скажи там своим ухарям, товарищ Матвеев, чтобы выбили их тех немцев все нужные для того показания. Дабы впоследствии ни один комар носа не подточил!