7 дней катастрофы

Глава 15 23.06.1941. первый понедельник войны. Часть 2

— Здравствуйте, товарищ Сталин, здравствуйте, товарищи, — поздоровавшись с хозяином кабинета, а также со всеми присутствующими, Дмитрий Григорьевич показательно медленно снял свою простреленную насквозь фуражку и уместил её на стол на всеобщее обозрение. После чего, поморщившись изрядно помятой физиономией, отсвечивающей, как былыми синяками, так и свежими ссадинами, указал рукой на графин с водой, — разрешите водички испить. А то в горле совсем пересохло.

В противовес активно распространяемым в далёком будущем слухам о том, что первые 10 дней с начала войны изрядно напуганный Сталин прятался от всех на своей даче и никакого участия в управлении страной с армией не принимал, кремлёвский кабинет главы государства оказался забит под завязку, можно сказать, первыми людьми страны. А ведь на курантах было ровно 5 часов утра, когда доставившая Дмитрия Григорьевича от места аварийной посадки его ПС-84 побитая жизнью колхозная полуторка в последний раз чихнула своим двигателем перед Спасскими воротами Кремля. То-то их охрана глаза пучила от такого зрелища! Особенно когда из кабины тарантаса выбрался аж целый генерал армии! Точнее говоря, не совсем целый — ибо помятым он выглядел не менее доставившего его грузовика, но при этом ЦЕЛЫЙ!

Молотов, Ворошилов, Берия, Тимошенко, Кузнецов, Каганович, Жигарев — все они, по всей видимости, ещё не ложились спать со вчерашнего дня, впрочем, как и сам Иосиф Виссарионович. И все, как один, оказались изрядно удивлены неожиданным прибытием командующего Западного фронта, свалившегося, как снег на голову, да ещё и выглядящего при этом отнюдь не лучшим образом.

— Что с вами произошло, товарищ Павлов? — потянувшись к стоявшему на его столе графину, Сталин самолично наполнил из него стакан, после чего поднялся и поднёс воду вновь прибывшему. Показав тем самым неслыханное проявление заботы с его стороны!

— Стреляли, — кратко буркнул генерал армии, после чего, благодарно кивнув, буквально в три глотка опустошил преподнесённый ему стакан. — И, надо отметить, стреляли криво-косо, раз уж я всё-таки сумел добраться досюда.

— Кто стрелял? — прищурив глаза, словно снайпер, высматривающий цель, тут же поинтересовался хозяин кабинета таким тоном, что внутренне вздрогнули все. Больно уж много в последнее время этой самой стрельбы оказалось в жизни его очередного визитёра.

— А вон, «орлы» товарища Жигарева, — махнул Павлов рукой в сторону начальника Главного управления ВВС КА. — Как я понимаю, из истребительных полков ПВО Москвы.

— Мои? — с хрипотцой воскликнул генерал-лейтенант авиации, подавившись при этом слюной и закашлявшись от таких-то новостей. А Берия и вовсе подобрался, что та гончая, учуявшая лису, отчего главный авиатор СССР сделался мгновенно бледным.

— Ну а чьи же ещё? — вопросительно уставился на того «возмутитель спокойствия». — Знали бы вы, товарищи, как они мой транспортный самолёт гоняли по всему небу, пытаясь превратить его в дуршлаг! Во! — опустив на пол удерживаемый второй рукой портфель и взяв свою фуражку в руки, просунул он палец в образовавшуюся дыру для большей наглядности. — В миллиметре от черепа пуля просвистела! А сбить так и не сбили! То ли косоглазые, все как один были, то ли руки у них откуда-то пониже спины растут. Но, факт остаётся фактом! Нас, по словам пилотов моего самолёта, штук десять истребителей гоняло! А всего реального результата — один повреждённый двигатель у транспортника, да моя простреленная фуражка! Ну и портфелю тоже немного досталось, — продемонстрировал он взятый с собой кожаный портфель, полнящийся картами и фотографиями, который оказался пробит пулями в двух местах.[1]

— Вот как? — нарушил наступившее гробовое молчание Сталин. — Значит, били, били, и не сбили?

— Именно так, — покивал в ответ головой Павлов. — Я-то к вам буквально на пару часов желал залететь, чтобы лично выпросить подкрепления как раз из числа авиационных истребительных полков, что сейчас стоят на страже Москвы. Но, учитывая их квалификацию, которую я сейчас смело, основываясь, так сказать, на личном опыте, могу охарактеризовать, как находящуюся на уровне ниже плинтуса, начинаю сомневаться, а нужны ли мне такие криворучки на фронте.

Придумкой генерала армии или каким-либо необыкновенным стечением обстоятельств столь «жалкий успех» советских истребителей не являлись. Причина их стрельбы в белый свет, как в копеечку, была банальна — ни пилоты МиГ-3, ни пилоты ЛаГГ-3 из числа защитников Москвы, с тех пор как пересели на эти модели истребителей, не провели ни одних учебных воздушных стрельб. Потому тут Дмитрию Григорьевичу очень сильно повезло, что на перехват его самолёта не отправили И-16, пилоты которых в основном являлись весьма опытными и на ять знали свои машины. Впрочем, как и пилоты И-153, целый полк которых также стоял на защите неба столицы СССР.

— Подкрепления? — отставив пока в сторону вопрос открытия огня по самолёту нежданного гостя, вопросительно приподнял правую бровь Сталин в ответ на высказанную просьбу. — Вы же сутки назад в этом же самом кабинете уже просили для своего фронта немало чего. И мы даже изыскали возможность предоставить вам если не всё, то многое из затребованного. А теперь вы говорите, что вам нужно что-то ещё?

— Так целые сутки прошли, товарищ Сталин, — слегка потупившись, словно набедокуривший ребёнок, развёл руками Дмитрий Григорьевич. — И не просто сутки. А сутки настолько тяжёлых воздушных сражений, что мне теперь, кровь из носа, требуются подкрепления.

— Докладывайте, — посверлив Павлова явно не слишком довольным от всего происходящего взглядом, Сталин развернулся и вернулся обратно на своё место. — Мы вас внимательно слушаем.

— Дабы не быть голословным, тут краткий рапорт командующего ВВС Западного фронта, генерал-майора авиации Копца, а также фотографии, сделанные нашими самолётами разведчиками. Прошу ознакомиться, товарищи, — утвердив на столе побитый портфель, генерал армии вытащил из него означенные документы, которые и передал тут же в руки Тимошенко, как своего главного начальника. — Если же говорить кратко, по делу и в двух словах, то за прошедшие сутки мы безвозвратно потеряли в воздушных боях 113 истребителей и ещё 63 машины получили повреждения разной степени тяжести. Потери в бомбардировщиках составили 46 и 101 штуку соответственно. Последние — в основном стали жертвами зенитного огня немцев. Всё вместе это составляет ровно треть моих военно-воздушных сил. Потому, если накал боев останется неизменным, уже через 2 дня мне вообще нечего будет поднять в воздух для защиты городов и войск!

— Откуда такие огромные потери? Что там у вас вообще происходит? Мы тут не можем получить никакой достоверной информации, ни от вашего штаба, ни от штабов иных фронтов! — быстренько пробежавшись взглядом по докладу Копца, повернулся к неожиданному визитёру нарком обороны.

— В том числе для этого сюда и прибыл. Чтобы объяснить всё лично, дабы не осталось никаких белых пятен, недосказанностей и недопониманий, — вытянулся по стойке смирно Павлов, хотя в его случае это выглядело не сильно презентабельно с точки зрения любого кадрового военного — животик-то активно выпячивал, натягивая ремень, да и помятый вид не придавал докладчику должной армейской строгости. — По данным, подтверждённым на поздний вечер 22 июня, наша авиация и зенитная артиллерия сбили в общей сложности 166 самолётов противника. Большей частью — бомбардировщики. Также, как вы можете видеть на привезённых мною фотографиях, бомбардировочная авиация фронта смогла подловить немалую часть самолётов противника на их аэродромах, по семи из которых в течение всего дня наносились массированные бомбоштурмовые удары. Разведка ВВС, основываясь на данные аэрофотосъёмок, насчитала порядка 350 уничтоженных и повреждённых на земле вражеских самолётов. Но, скорее, их было в районе 400. Точную цифру получить не вышло, поскольку многие германские самолёты разнесло на мелкие клочки, как нашими бомбами, так в результате детонации их собственных. Поймали-то мы их, считайте, почти на взлёте с уже подвешенными бомбами.

— Сколько? — вновь не совладав со своим голосом, прохрипел Жигарев, который лучше всех прочих понимал, о каких поражающих всякое воображение цифрах идёт речь. — Полтысячи? Вы утверждаете, что за день уничтожили, как минимум, с полтысячи германских самолётов?

— Да. С полтысячи. Или около того. Скорее даже больше, — спокойно кивнул в ответ Павлов, словно на Западном фронте проворачивали нечто подобное через день, и потому это являлось для него рутиной. — И это не я утверждаю. Об этом говорят факты, — ткнул он пальцем в фотографии, которые сейчас с немалым интересом рассматривали все те, кто первыми успел их ухватить. — Но в том-то и кроется огромная проблема.

— О чём вы говорите? — отложив пробитую пулей фотографию одного из разбитых аэродромов, уточнил Молотов. Да и все остальные оторвались от изучения доставленных бумаг. Никто из них пока не мог понять, к чему клонит генерал армии.

— А вы полагаете, что немцы смогут оставить подобное без должного ответа? Без удара возмездия? Особенно после того, как мы на весь мир объявим об их невероятном провале, опубликовав в газетах эти самые фотографии? — ткнув пальцем в свою недавнюю ношу, Дмитрий Григорьевич с немалым удивлением воззрился на председателя совета народных комиссаров СССР. — Они ведь такие разовые потери в жизни не несли! Да что там потери! У них за все годы войны в Испании суммарно не имелось столько самолётов в этом их легионе «Кондор»[2], сколько мы за один день расколошматили!

— В словах товарища Павлова имеется определённый резон. Немцы действительно не могут себе позволить спустить нам с рук такой успех, — отложив в сторону перекочевавший ему в руки рапорт Копца, принял сторону неожиданного визитёра нарком внутренних дел.

— И ладно если этим делом начнёт заниматься тот же Геринг[3] или кто-нибудь из его ведомства, чтобы реабилитироваться в глазах Гитлера, — воодушевлённый поддержкой со стороны Берии продолжил свою речь Дмитрий Григорьевич. — Эти хоть начнут сильно спешить, и при этом будут думать логически! Будут подходить к делу не эмоционально, а с холодной головой! Потому, скорее всего, попробуют отплатить нам той же монетой, сосредоточившись на атаке уже наших основных аэродромов — тех же Барановичей или Лиды, близ которых их с распростёртыми объятиями поджидают наши зенитчики с истребительными авиаполками. Там мы их и встретим, и пощипаем как надо! Но что если тот же Гитлер воспримет данный факт за личное оскорбление? Он ведь не будет действовать исходя из военной логики и целесообразности, он захочет именно что отмщения! Кровавого и показательного!

— Думаете, он прикажет кинуть всю авиацию на атаку Москвы? — уточнил из-за своего стола Сталин, всё это время задумчиво покуривавший трубку и не вмешивавшийся в разворачивающуюся беседу.

— Не Москвы, — помотал головой Павлов. — До Москвы редко какой немецкий самолёт долетит. Особенно с бомбовой нагрузкой! А вот до Минска… до Минска легко дотянется любой их фронтовой бомбардировщик или тяжёлый истребитель-бомбардировщик!

— Полагаете, Гитлер прикажет бомбить Минск всем, что у него осталось на вашем направлении? — кивая каким-то своим внутренним мыслям, всё же уточнил у неожиданного визитёра Иосиф Виссарионович.

— Полагаю, начав биться в истерике, он прикажет сравнять Минск с землёй. Нам в назидание, — не выказывая сомнения ни интонацией, ни единым жестом, утвердительно кивнул головой генерал армии. — И как командующий Западным фронтом, могу сказать, что у немцев это может получиться.

— Почему? — вновь недобро прищурив глаза, тут же уточнил хозяин кабинета. — Вы же утверждаете, что у авиации вашего фронта сохранилось еще две трети сил. Разве их не хватит для отражения подобного нападения?

— Да потому, товарищ Сталин, что половина моих уцелевших истребителей — это тихоходные бипланы И-153, которые, как наиболее простые в освоении, пришла пора переделать в лёгкие штурмовики, да передать молодым пилотам — только-только выпущенным из училищ, выдав взамен них в руки опытным лётчикам истребительных полков те же Як-1, к примеру! А то ведь весь свет нашей истребительной авиации сейчас гибнет, вынужденно воюя на столь морально устаревших машинах! — отлично осознавая, что он ступил на очень тонкий лёд, критикуя отечественные самолёты, Павлов, тем не менее, принялся на пальцах объяснять существующий расклад. — «Чайки» же физически не способны догнать новейшие немецкие бомбардировщики, вроде Ju-88, не говоря уже об истребителях-бомбардировщиках Ме-110! А по показаниям взятых в плен немецких лётчиков именно такие вражеские машины, увы, почти и не попали под наши бомбовые удары! Армаду же в 200–300 таких самолётов, да под прикрытием сотни-другой новейших истребителей мне будет просто нечем встретить и уж тем более остановить. У меня Минск прикрывают всего 48 истребителей МиГ-3! И всё! Больше у меня там ничего нет! — на время «забыл» он о 5 экипажах ТБ-3 проекта «Звено», которые также уже встали на дежурство над столицей Белоруссии. — Вся моя прочая авиация разбросана по десяткам аэродромов по всему фронту! И я не могу снять истребители оттуда! Во-первых, они там также прикрывают стратегические объекты. Во-вторых, такое рассредоточение техники позволяет нам избежать той же участи, на которую мы обрекли Люфтваффе!

Тут Павлов был и прав, и не прав одновременно.

С одной стороны, после всех понесённых потерь немцы могли выставить против Западного фронта до двух сотен уцелевших Ju-88 и Ме-110, находящихся под прикрытием до сотни Ме-109F2. То есть раза в полтора меньше того количества, к которому апеллировал генерал армии.

С другой же стороны, против ПрибОВО у Люфтваффе с самого начала было развёрнуто почти двести Ju-88 и свыше полутора сотен Ме-109F2, которые фактически не понесли потёрь в 1-й день войны. И временно отрядить их для нанесения удара по Минску, немцы себе вполне могли позволить. Причём их самолётам для этого даже не потребовалось бы перелетать на новые аэродромы. Они большей частью и с текущих площадок могли бы долететь до столицы БССР. И тут предположения генерала армии уже не дотягивали до возможностей противника.

А то, что удар по Минску — не за горами, Дмитрий Григорьевич попросту знал. Даже при несколько ином ходе событий немцы уже 23 июня осуществили первые бомбардировки Минска, а 24 июня вовсе начали громить город, посылая на него одну волну бомбардировщиков за другой, хотя и иных, более близких военных целей у них в то время имелось с лихвой. Стало быть, даже в тот раз данные налёты имели больший политический вес, нежели военную необходимость. Сейчас же этот самый вес и вовсе грозил вырасти в разы. Потому Павлов и высказывал подобные опасения. Всё же конечный спрос за судьбу Минска в любом случае был с него, о чём ему было сообщено ещё на совещании, состоявшемся 21 июня. А отвечать по всей строгости, он не желал ни в коей мере. Вот и явился к Сталину с протянутой рукой.

— Стало быть, опять желаете ослабить ПВО Москвы? — задал очень уж каверзный вопрос хозяин кабинета, поначалу загнав Дмитрия Григорьевича в откровенно патовую ситуацию. Ведь при таком построении вопроса он не мог сказать ни «да», ни «нет».

— Желаю попросить о выделении подкреплений. При этом ни в коем разе не настаиваю, чтобы они были выделены за счёт ослабления защиты столицы нашей родины! — внутренне кривясь от необходимости юлить и оттого терять время, Павлов принялся очень аккуратно подбирать слова своего ответа, дабы не нарваться на очень крупные неприятности.

— Так я же вам уже выделил в помощь целых две смешанные авиадивизии! 23-ю и 47-ю! — встрепенулся, наконец, Жигарев, который то и дело ловил на себе не самые приязненные взгляды со стороны всех собравшихся.

— Всё так, товарищ генерал-лейтенант авиации! — вынужденно подтвердил озвученный факт генерал армии. — Но на обе эти дивизии набирается всего 75 истребителей, полсотни из которых — опять же «Чайки»! Тогда как я не знаю, куда свои девать! Точнее знаю — в тыл, для организации указанной мною переделки этих самолётов. Тогда как мне, в самом-самом крайнем случае, нужны хотя бы сотня-полторы И-16, коли истребителей новейших типов — дефицит! Ми-ни-мум! — по слогам повторил он для большего понимания собравшимися, что это не просто слова. — Иначе, как я уже говорил прежде, через 2–3 дня у меня от ВВС останутся одни лишь воспоминания! Да и про прочие свои опасения я уже успел поведать. И не желаю повторяться. Потому, надеюсь, что вы все прислушаетесь к моим словам, товарищи, и примете верное решение.

[1] Данное описание основано на реальном факте. 23 июня 1941 года несколько истребителей ПВО Москвы из 72 штук, поднятых по ложной тревоге в воздух, атаковали 3 советских транспортных самолёта ПС-84, которые перевозили взрывчатку. В результате ни один транспортный самолёт так и не был сбит, хотя все получили те или иные повреждения. Как впоследствии выяснилось, пилоты этих истребителей прежде ни разу не производили учебные стрельбы в воздухе.

[2] Легион «Кондор» — военно-воздушное и сухопутное соединение германских войск, направленное в Испанию в 1936–1939 годах для участия в боевых действиях на стороне мятежников.

[3] Герман Геринг — главнокомандующий Люфтваффе с 1935 по 1945 годы.