Знахарка для оркского племени (СИ)

Глава 41

Вернувшись в мир орков, я тут же отметила, что Громора нет в кровати. Пространство казалось слишком большим и тихим без его могучего тела, растянувшегося на шкурах. Зато Барсик встречал меня громким, обвиняющим мяуканьем из глубины палатки и тут же выкатился, как пушистый шар негодования, начав тереться о мои ноги, давая понять, что его кормили не по расписанию и это чудовищное преступление требует немедленного возмещения ущерба в тройном размере.

— Знаю, знаю, пушистый тиран, — вздохнула я, опускаясь на корточки, чтобы почесать ему за ухом. — Мамочка вернулась, сейчас все исправим.

Заставила себя не паниковать. Ладно, нет его и нет. Мало ли куда мой мужчина ушел? Гулять-то я ему понемногу разрешила… Хотя что-то слишком уж непривычно тихо вокруг. И подозрительно пусто.

Лориэль, мой эльф-«проверяющий», едва переступив порог между мирами, быстро попрощался и буквально растворился в вечерних сумерках, устремившись к своей супруге. А я осталась одна в опустевшей палатке и ощутила зверский, сосущий голод под ложечкой.

Из-за горы документов, приемов и бумажной волокиты я благополучно пропустила обед, а ужин… Да если бы его сейчас поставили передо мной, я была готова сожрать кабана. Целиком. И даже сырого. Без соли и огня.

Голод был настолько сильным, что в животе заурчало, как будто там поселился маленький, но очень сердитый медвежонок.

Сбросив с себя больничный халат, я переоделась в свои самые удобные, растянутые и мягкие штаны и большую футболку, вышла из палатки и тут же с наслаждением вдохнула полной грудью. Все же какой вкусный, чистый воздух в этом мире! Никаких выхлопов и городской пыли — только терпкий запах хвои, сырой земли после дневного дождика и едва уловимый, сладковатый аромат ночных цветов. Но странно… Поляна перед палаткой, обычно оживленная в это время суток — с костровищем, болтающими орками, запахом жареного мяса — была пустынна и безмолвна. Даже костровище было аккуратно затушено, будто все разом куда-то испарились.

Вздохнула, глянув на часы. По здешним меркам еще не поздно, до сна далеко. Где же все?

Немного побродила по уже знакомым тропинкам на окраине стана, прислушиваясь. Но не встретила ни сурового Дурга у оружейных навесов, ни других братьев Громора, ни его самого. Зато другие орки, попадавшиеся на пути — женщины, возвращающиеся с ручья с влажным бельем, мужчины, чинящие упряжь, — при виде меня начинали улыбаться какими-то дурацкими, знающими ухмылками и тут же отводили взгляд, перешептываясь, словно у них был общий секрет, о котором я одна не догадывалась.

— Да что тут происходит, в конце концов?! — возмутилась уже вслух.

Как раз очередная молодая оркская женщина, вывешивающая шкуры для просушки, улыбнулась мне во всю ширину своего добродушного лица, показав крепкие зубы, и тут же что-то быстро и весело зашептала на оркском на ухо своей подружке, толкая ее локтем. Та захихикала, прикрыв рот ладонью.

Не выдержав, я подошла к ним вплотную.

— Извините. Вы не видели Громора? — спросила, стараясь говорить четко.

Девушка, что шепталась, испуганно хлопнула своими желтыми, как у хищной птицы, глазами, словно я поймала ее на месте преступления. Но потом, переглянувшись с подругой, она снова расплылась в улыбке и, не говоря ни слова, указала пальцем в сторону густого подлеска на дальней опушке, где между стволами уже сгущались вечерние тени.

— Туда? — переспросила я.

Она энергично кивнула, все так же беззвучно улыбаясь, и сделала ободряющий жест.

Полная смутных подозрений, я побрела в указанном направлении. Но чем дальше уходила от привычных троп, тем больше запутывалась. Другие орки, встреченные по пути — старик, точивший нож, двое подростков, тащивших вязанку хвороста, — на тот же самый вопрос показывали в совершенно разные стороны. Один махнул рукой на склон поросшего мхом холма, другой ткнул пальцем к темной ленте реки.

Я уже начала всерьез подозревать, что меня водят за нос в рамках какого-то массового розыгрыша, и настроение, и без того не идеальное, портилось с каждой минутой. Еще голод скручивал желудок, и усталость валила с ног, и это дурацкое всеобщее перешептывание!

— Да ну вас всех к лешему! — в сердцах пробормотала я, собираясь уже развернуться и пойти спать голодной. — Сидите тут со своими загадками и ухмылками.

И тут из-за зарослей папоротника, высотой почти по пояс, ко мне буквально выскочил один из младших братьев Громора. Тот самый, с которым я почти не общалась — со шрамом через бровь и внимательным взглядом. Он был запыхавшимся, будто бежал не один километр, но его лицо сияло неподдельным возбуждением.

— Вшвыфта! Иди! Быстро! — выдохнул он, и, не дожидаясь ответа, схватил меня за руку своими грубыми, мозолистыми пальцами и потащил за собой в чащу.

— Эй, полегче! Осторожно! Куда мы? — попыталась я вырваться, но он был силен и полон решимости, как бульдозер.

Мы продирались через густой, цепкий подлесок, где ветви норовили запутаться в моих волосах, а под ногами с громким шелестом и хрустом проваливалась прошлогодняя, не успевшая перегнить листва.

И вдруг, после особенно густой завесы из ивняка, лес неожиданно расступился, открыв потрясающий, волшебный вид.

Я замерла на месте, забыв и про голод, и про усталость, и про все на свете. Передо мной на маленькой, уединенной поляне, окруженной древними, могучими дубами, чьи кроны смыкались, образуя живой купол, стояла… беседка. Но не простая постройка. Она была живой: сплетенной из гибких, все еще зеленых ветвей ивы и березы, которые искусно переплелись в ажурные арки. Ветви эти были густо увиты нежными белыми цветами, похожими на ландыши, но крупнее, которые светились в сгущающихся сумерках собственным, мягким, призрачным сиянием, будто впитав в себя лунный свет. Внутри, на мягком, бархатистом ковре из изумрудного мха и рассыпанных лепестков, стоял Громор.

Мой муж. Но не тот, которого я оставила утром, — стоящий у кровати, чуть пошатывающийся, с тенью боли в глазах. Этот Громор был… великолепен. На нем был не обычный боевой набедренник, а одежда из темно-зеленой, тончайшей выделки кожи, отороченная по краям серебристым мехом лесного волка. На его могучих плечах лежала легкая накидка из ткани, похожей на шелк, но более плотной, расшитой тонким узором, напоминающим бегущие ручьи. А в руках он держал огромный, пышный, до нелепости романтичный букет тех самых белых лесных цветов, что вились на сводах беседки.

Он стоял прямо, уверенно, гордо выпрямив плечи. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, как скала, было смягчено непривычной, теплой улыбкой, а в темных глазах горели живые искры, отражающие мерцание первых светлячков, которые уже начинали зажигаться в воздухе, как крошечные, парящие звездочки.

Горячий, предательский комок подкатился к горлу, а в глазах защекотали слезы. Это… это все для меня? Он не только послушался, не ввязался в драку и не сорвал мою титановую работу, но и… устроил такое? Мой брутальный, немногословный, привыкший решать вопросы силой орк, который, казалось, больше понимал язык войны и крови, чем язык цветов?

Брат мужа тихо подтолкнул меня в спину, и я, словно во сне, сделала несколько неуверенных шагов по мягкому мху вперед. Громор вышел из беседки навстречу. Е: го походка была слегка замедленной, чуть прихрамывающей, но полной несокрушимого достоинства. Он протянул мне цветы, и его большая, шершавая рука выглядела невероятно нежно, держа хрупкие стебли.

— Для жены, — произнес он на ломаном, но понятном эльфийском, и в его низком, хрипловатом голосе звучала непривычная, трогательная нежность. — Красивая. Как эти… цветы. Ты.

Я взяла букет, ощущая под пальцами прохладу гладких лепестков и тепло его ладоней, все еще хранящих жар от ожидания. Восхищение, гордость за него и какая-то щемящая, всепоглощающая любовь нахлынули на меня такой волной, что на мгновение перехватило дыхание. Я подняла на него взгляд, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты… это все сам? — наконец прошептала, сжимая цветы. — Беседку… все?

Он кивнул, не отрывая от меня взгляда, смотря так, будто я была самым ценным, самым невероятным трофеем во всей его полной битв жизни.

— Братья помогали. Девушки плели цветы. Но идея… моя. Ты сказала — не драться. Я… сделал по-другому. Чтобы ты знала.

Дальше я не сдержалась. Аккуратно бросив букет на мягкий душистый мох, я шагнула вперед и обняла его, стараясь не давить на спину, прижалась лицом к его твердой, надежной груди, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и чего-то неуловимо его. Он обнял меня в ответ, осторожно, но крепко, его большие ладони легли мне на спину.

— Дурак, — прошептала, чувствуя, как по моим щекам катятся предательские, горячие слезы и оставляют влажные следы на его накидке. — Прекрасный, зеленый, упрямый дурак. Я так волновалась, что ты полезешь куда не надо.

— Не надо волноваться. — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и провел большим грубым пальцем по моей щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было удивительно бережным. — Громор слушает жену. Иногда. — В уголках его глаз заплясали знакомые чертики озорства. — Теперь… ужин?

Он кивнул в сторону беседки, где на низком, покрытом белой тканью столике уже были расставлены яства: запеченная дичь, свежие овощи, темный хлеб и кувшин с чем-то, от чего сладко пахло медом.

Я рассмеялась сквозь слезы, счастливая и умиротворенная.

— Ужин. Да. Я готова съесть даже эту волшебную беседку. Но сначала… спасибо. Это… невероятно красиво. Ты невероятный.

Он снова улыбнулся, и в этой широкой, немного неуклюжей, но бесконечно искренней улыбке было столько любви, обожания и гордости, что у меня снова перехватило дыхание.

В этот момент, среди светящихся цветов и порхающих светлячков, глядя в глаза своему зеленому великану, я поняла окончательно: возможно, это сумасшедшее и неожиданное замужество было лучшей, самой головокружительной авантюрой в моей жизни.