Знахарка для оркского племени (СИ)

Глава 32

Я тут же едва не подпрыгнула на месте, и внутри все зазвенело от чистой, безрассудной радости. Черт возьми, я торговалась с вождем орков, и он уступил! Чувствовала себя не главным врачом со стажем, а девчонкой, выигравшей главный приз. Мне хотелось обнять весь мир, но начать я почему-то решила именно с Громора. Не раздумывая, плюхнулась рядом с ним на край кровати и, схватив за могучие плечи, прижалась к его груди, ощущая под щекой твердые как камень мышцы и ровный, спокойный стук его сердца.

— Спасибо, — выдохнула, и голос мой прозвучал с непривычной нежностью.

И он… он не стал терять времени. Его большая рука легла мне на затылок — грубо и в то же время бережно.

— Моя, — прорычал он хрипло и, прежде чем я успела что-то ответить, нашел мои губы, навязывая властный, требовательный поцелуй, в котором чувствовалась вся его оркская сущность — суровая, дикая и не знающая отказа.

И самое удивительное: я совершенно не была против. Наоборот, во мне что-то отозвалось на эту дикую нежность — горячее и стремительное, как лесной пожар, сметающий все сомнения.

Откуда-то словно бы издалека донесся смущенный кашель и голос Лориэля:

— Э-э-э… Я, пожалуй, покину вас. Кажется, мои услуги переводчика больше не требуются.

Но его слова уже тонули в нарастающем гуле крови в ушах. Мир сузился до размеров кровати, до тепла чужого тела и вкуса его губ.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, я увидела в глазах Громора то же пьянящее чувство, что бушевало и во мне.

— Лежи, — прошептала я, прижимая ладонь к его груди, когда он попытался приподняться на локте. — Не двигайся. Помнишь? Спина. Я не для того ее собирала, чтобы ты ее сорвал.

Он хмуро буркнул, с разочарованием в глазах:

— Громор — не слабый.

— Я знаю, что ты не слабый, — улыбнулась я, медленно скользя с кровати и вставая перед ним. Мои пальцы потянулись к пуговицам блузки. — Ты самый сильный мужчина, которого я знаю. И поэтому ты будешь лежать смирно и получать удовольствие.

Я увидела, как в его темных глазах вспыхнул азарт, смешанный с одобрением и жгучим любопытством. Он послушно опустил голову на подушку, сложив руки вдоль тела, но его взгляд пылал, следя за каждым моим движением, за каждой медленно обнажающейся частью кожи.

Свет, пробивавшийся в палатку, выхватывал из полумрака мощный рельеф его тела. Широкая грудная клетка, каждый мускул которой был прорисован долгими годами битв, упругий пресс, сильные, испещренные шрамами руки.

В этой суровой, первобытной красоте была своя дикая поэзия. Он был как скала, выточенная ветром и временем, а я — внезапный, теплый ливень, омывающий ее.

— Ты такой… красивый, — сорвалось с губ, когда я присоединялась к нему на кровати, двигаясь медленно и осторожно, как и подобает врачу, знающему о хрупкости своего творения.

— Красивый? — Он хмыкнул, но было видно, что комплимент ему польстил. — Громор сильный.

— И красивый, — настаивала я, прижимаясь к нему и целуя плечо, чувствуя, как под моими губами напрягается его кожа.

Я скользила губами по шее, чувствуя вкус его кожи — соленый от пота, с легкой горчинкой. Мои руки исследовали мощный рельеф груди, скользили вниз, к упругому прессу.

Он издал низкий, сдавленный стон, когда мои ладони легли на его бедра.

— Сегодня я буду главная, — шептала я ему на ухо, чувствуя, как он весь напрягся от ожидания. — Ты мой пациент. А пациенты должны слушаться своего врача. Понял?

— Главная, — согласился он хрипло, и в его голосе сквозь покорность пробивалось нетерпение.

Его руки сжали складки шкур неведомых мне животных, вцепившись с такой силой, что казалось: сейчас вырвут весь мех, но он оставался недвижим, подчиняясь моим правилам, моему медленному, неспешному ритму. Он позволял мне вести эту немую, страстную симфонию, где каждый жест был и лаской, и утверждением моей власти над ним в этот миг.

— Нравится? — тихо спросила я, чувствуя, как его тело отзывается на мое прикосновение.

В ответ он лишь глухо прорычал, и в этом звуке было все: и одобрение, и мольба, и обещание.

В этой власти, в этом добровольном подчинении сильного существа, была своя, невероятная сладость. Я правила им, как шторм правит океаном, а он, этот океан из плоти и крови, лишь вздымался навстречу, принимая мою волю как должное.

И в тишине палатки, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием и его хриплыми, одобрительными возгласами, рождалось что-то новое: не просто договор, а настоящее согласие, выкованное в огне страсти и взаимного уважения.