Знахарка для оркского племени (СИ)

Глава 17

Не то чтобы я никогда не делала такие сложные операции — в нашей областной больнице проводили и не такое, особенно после крупных ДТП. Но никогда — в полном одиночестве. Вот в чем была принципиальная разница. Когда у тебя есть ассистент, который подает инструменты, анестезиолог, следящий за состоянием пациента, и старший коллега, который может в любой момент подстраховать, дать совет или даже взять на себя часть работы, когда ты выдыхаешься… Это одно. А когда вся ответственность, каждый твой вздох и каждый взмах скальпеля — это шаг по острию ножа над бездной, и страховки нет ни у кого, кроме тебя самой… Это совсем другое.

От этой мысли у меня слегка подрагивали пальцы, и я снова и снова протирала их антисептиком, пока кожа не стала похожа на пергамент.

Работа с позвоночником — это вообще высший пилотаж в хирургии, не зря нейрохирурги учатся дольше всех. Один неверный разрез, одно лишнее движение, малейшая дрожь в руке — и человек навсегда останется прикованным к кровати. Ниже пояса, а то и шеи — ничего. Никаких ощущений, никаких движений. Вечный плен собственного тела, осознание того, что твои ноги и руки больше не слушаются.

А здесь… здесь речь шла не просто о позвоночнике, а о позвоночнике, скрепленном магией и изувеченном магией же. Последствия ошибки могли быть катастрофическими и совершенно непредсказуемыми. Мысль об этом леденила душу и заставляла сердце сжиматься в комок.

Так что, от взгляда на вошедшего в импровизированную операционную Громора, у меня внутри все перевернулось. Вот именно поэтому в медицине есть железное правило: не оперировать родных и близких. Эмоции мешают, сбивают с толку, затуманивают ясность мысли. А тут… Этот зеленый громила, который за несколько дней из организатора похищения превратился в…

В кого? В пациента? В назойливого жениха? В человека, который смотрел на меня с такой верой, что от этой веры становилось и страшно, и тепло одновременно.

В этом мире у него не было выбора. Он позвал меня аж из другого, потому что больше надеяться было не на кого. И эта мысль давила на плечи тяжелее любого свинцового фартука, заставляя спину покрываться холодным потом.

Лориэль стоял рядом, вымытый до скрипа и облаченный в стерильную одежду. Он вызвался быть моим вторым помощником. Конечно, ему, изящному эльфу, предстояло многому научиться в мире скальпелей и крови, как и Дургу, который тоже был здесь — мрачный и сосредоточенный, сжимающий свои мощные кулаки.

Но по крайней мере, они были теми, на кого я могла опереться морально в этот непростой день. Их присутствие, их серьезные, полные решимости лица придавали мне каплю уверенности в том, что я не одна в этой безумной затее.

Стерильную пещеру орки готовили со всей тщательностью, на какую были способны. Они вымели каждый уголок, развесили по потолку яркие осветительные камни, устроили каменную кушетку, застеленную чистыми шкурами, поставили столик с разложенными инструментами. Вымыли каждый сантиметр, и теперь, под холодным, ярким, почти хирургическим светом камней, была видна сама структура стен — темно-синяя, почти черная, с мелкими вкраплениями белых сверкающих крапинок. Она напоминала звездное небо, застывшее в камне.

Ирония судьбы: оперировать под искусственным небом в глубине пещеры, когда от твоих действий зависит, увидит ли пациент настоящее небо снова.

— Раздевайся, — сказала Громору.

Комок подкатывал к горлу, но я изо всех сил выдавливала из себя спокойный, профессиональный тон. Голос прозвучал чуть хрипло, и я сглотнула, пытаясь вернуть ему твердость.

Мужчина кивнул, без тени смущения стащил с себя просторные кожаные штаны и остался в чем мать родила. Я на секунду отвела взгляд, чувствуя, как горячая волна краски заливает щеки, но потом заставила себя смотреть на него только как на пациента. Только мышечные массивы, только анатомия, только шрам. Никаких лишних мыслей.

— Ложись, — указала на кушетку, стараясь, чтобы рука не дрожала. — На спину.

Громор посмотрел на меня — долгим, пристальным, пронизывающим взглядом. В его янтарных, как расплавленное золото, глазах не было ни страха, ни сомнений, ни тени паники. Там была целая вселенная: надежда, такая хрупкая и в то же время несгибаемо сильная; нежность, которую я видела вчера и которая сейчас казалась такой неуместной и такой желанной; и любовь… Да, именно любовь — простая, прямая и безоговорочная, как удар топора. И вера. Непоколебимая, слепая вера в меня. В мои руки. В то, что у нас все получится.

Этот взгляд обжег меня изнутри, проник глубже любой мысли. Затем орк молча, почти торжественно отвернулся и лег, подчиняясь моей воле, отдавая свою жизнь в мои, по сути, незнакомые ему руки.

Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Внутри все дрожало от страха, ответственности и дикого, животного желания не подвести это доверие. Но его вера… эта слепая, тотальная вера… она странным образом начала заливать трещины в моей собственной уверенности, словно жидкий металл.

Если он верит в меня так сильно, значит, я и правда смогу. Я ДОЛЖНА была смочь. Ради этого взгляда.

За эти дни подготовки я провела не один десяток анализов и с огромным, почти слезным облегчением выяснила, что биохимические показатели орков практически не отличаются от человеческих. По крайней мере, в плане реакции на анестетики. Это была первая большая победа.

Затем я подошла к аппарату, отвечающему за наркоз. Пальцы, к моему собственному удивлению, не дрожали, когда настраивала дозировку, проверяя клапаны.

Орк лежал неподвижно. Я волновалась, понимая что я ни разу не анестезиолог, но выбора особенно нет. Кое-какую теорию я знаю, да и сама неоднократно видела как это делают. Должна справиться.

— Все будет хорошо, — твердо, почти сурово сказала, глядя прямо в них. Я не обещала, а констатировала факт, в который сейчас сама отчаянно пыталась поверить.

Провела премедикацию, дожидаясь расслабления мышц. Вроде все правильно. Выдохнула и тут же, подрагивающими руками провела интубацию — установила трубку в трахею, чтобы обеспечить дыхание во время операции. Я делала это второй раз в жизни, хирурги обычно не занимаются подобным.

Затем наконец поднесла маску с анестетиком к лицу орка, заглянув ему в чуть расфокусированные, но полностью доверяющие, широко открытые глаза.

— Глубокий вдох. Мысленно считай до десяти.

Громор медленно, осознанно моргнул. Взгляд был прикован ко мне, словно я была его якорем в этом мире. Он сделал глубокий, шумный вдох… мощная грудная клетка расширилась. Еще один… И уже спустя пару минут его сознание уплыло в небытие наркоза. Веки сомкнулись, тело обмякло, став тяжелым и безвольным.

И только присоединив к трубке дыхательный аппарат, кивнула Дургу, чтобы тот помог перевернуть его брата на живот.

Когда Громор принял нужное мне положение, опять же с помощью Дурга наложила нужные датчики, едва не забыв о них. А потом начала готовить пациента: привязала мягкими, но прочными ремнями мощные руки и лодыжки к кушетке, чтобы они не соскользнули в самый неподходящий момент от рефлекторного движения. Поставила капельницу — игла вошла в его зеленую кожу.

— Лориэль, стоишь тут, — отрывисто, командным тоном приказала я, проверяя работу датчиков для мониторинга жизненных показателей. — Твоя задача — наблюдать за его дыханием, давлением, сердцебиением. При малейших отклонениях от нормы — сразу же, немедленно говоришь. Понял? Промедление смерти подобно.

— Понял. — Эльф кивнул с деловой, почти военной серьезностью и встал на указанное мной место, уставившись на монитор с таким видом, словно от его внимания зависела судьба всего мироздания.

Дург молча подошел ближе, подавая мне стерильную пеленку. Мы с ним дни напролет отрабатывали этот момент: передачу инструментов, пеленок — все движения до автоматизма, до мышечной памяти. Он был сосредоточен, его зеленое лицо было непроницаемой маской, но в глазах я читала ту же напряженную надежду.

Наложив пеленку, я оставила в зоне доступа только область позвоночника, где зиял тот самый ужасный, багровый и рельефный шрам. Дург обработал поверхность кожи антисептиком, его движения были точными, выверенными и аккуратными, несмотря на размер рук. Он выглядел собранным, и это, как камертон, настраивало и меня на рабочий лад.

Что ж… Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Мир сузился до освещенного стерильного поля, позвоночника моего пациента и ровного гудения аппаратуры.

— Время начала операции — восемь часов три минуты, — четко, громко, для протокола сообщила я, бросая взгляд на свои верные серебряные часики.

В пещере воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры и прерывистым, шипящим звуком подачи газа.

Я взяла в руки скальпель. Лезвие блеснуло под холодным светом камней. Мои пальцы сомкнулись на знакомой рукоятке с привычной, почти родной уверенностью. Страх отступил, сжался в маленький, тугой комок где-то глубоко внутри, уступив место полной, абсолютной, тотальной концентрации. Мир перестал существовать. Остались только свет, поле, позвоночник и я.

Начиналось.