Знахарка для оркского племени (СИ)

Глава 18

Пот катился по моему лицу градом, оставляя соленые дорожки на коже и безжалостно заливаясь за воротник стерильного халата. Каждая мышца в теле кричала от перенапряжения: плечи горели огнем, спину простреливало спазмами, а пальцы, держащие пинцет, онемели и превратились в деревянные палки. Но я не могла остановиться, не имела права. Сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром я освобождала мягкие ткани спины Громора от бесчисленных осколков, вонзившихся рядом с позвоночником, словно шипы адского кактуса.

Это была не просто операция, а ювелирная работа под увеличительным стеклом, требующая звериного терпения, стальных нервов и почти сверхчеловеческой выносливости. Пинцет в моих затекших пальцах казался неподъемным грузом, а крошечные, острые как бритва осколки — упрямыми, почти живыми существами, цеплявшимися за каждое мышечное волокно.

Любое движение приходилось просчитывать до мелочей, чтобы не задеть нервные окончания, не вызвать кровотечение или, не дай бог, не повредить ту самую невидимую магическую сетку, незримую паутину, державшую всю конструкцию его тела на плаву. От этого осознания у меня сводило желудок.

Операция длилась уже восемь часов. Восемь долгих, изматывающих, бесконечных часов. Показатели пациента, к счастью, оставались стабильными — сильное оркское сердце билось ровно и мощно, а легкие послушно дышали в ритме с аппаратом ИВЛ. Эта стабильность была моим единственным якорем, позволявшим продолжать, и я отчаянно, почти истерично хотела закончить хотя бы с мягкими тканями за один подход. А там… посмотрим.

Мысль о втором этапе операции, о работе с самим позвоночником, вызывала у меня приступ холодного, липкого ужаса, который я тут же гнала прочь, кусая губу до крови.

Я сжала зубы до хруста, ощущая, как моя собственная спина протестует против этой пытки: каждый позвонок трещал и ныл, напоминая о годах, проведенных за бумагами, а не в операционной. Черт возьми, давно я не проводила такие марафонские вмешательства. С тех пор как стала главврачом, мне было не до скальпеля — одни бесконечные отчеты, совещания и борьба с бюрократией.

Тело отвыкло от таких нагрузок и теперь мстило мне за каждую пропущенную тренировку, за каждый час, украденный у хирургической практики.

— Тампон, — хрипло, почти беззвучно выдавила я, и Дург, словно читая мои мысли, тут же, молча и с пугающей точностью, вложил в мою протянутую, дрожащую от усталости руку нужное. — Чашку, — скомандовала следующее, аккуратно извлекая очередной, размером не больше булавочной головки, осколок и кладя его в металлическую чашу, которую орк тут же поднес.

В чаше уже лежала внушительная, жутковатая коллекция: десятки, если не сотни острых, темных, почти черных осколков, напоминающих обсидиановую крошку, усеянную странными мерцающими прожилками.

Лориэль, заметив, что пот снова заливает мне глаза и угрожает попасть в стерильное поле, мягко, почти невесомо, протер мой лоб и виски стерильной салфеткой. Этот простой, почти интимный жест заботы вызвал у меня предательский ком в горле.

В другой ситуации я бы, наверное, расплакалась от благодарности, но сейчас могла лишь кивнуть, сглотнуть слезы и молча продолжить, чувствуя, как очередная волна тошноты от усталости подкатывает к горлу.

Весь мой мир сейчас сузился до этих крохотных, смертоносных осколков в теле мужчины и до леденящего душу понимания, что его собственный позвоночник держался до этого момента буквально на честном слове и магии.

Лориэль, единственный, кто ее видел, время от времени тихо, словно боясь сглазить, подтверждал: «Магия на месте. Держится», а еще постоянно подсказывал, когда я слишком близко подходила к ее нитям. Его слова были моим единственным ориентиром, слабым лучом во тьме в этом слепом, отчаянном плавании по бурному морю плоти и кости.

Наконец, дрожащими от напряжения руками, я добралась до поясничного отдела. Расширив разрез скальпелем, почувствовав, как лезвие с сопротивлением проходит через плотную рубцовую ткань, я бегло, почти машинально глянула на монитор. Показатели все так же в норме. Можно продолжать.

Логика и опыт безжалостно подсказывали: пусть лучше операция длится сутками, но зато она будет одна. Второе вторжение в измученный организм, второй наркоз, новые швы — все это в разы повышало риск инфекций, осложнений и отторжения. Нет, нужно было сделать все здесь и сейчас, выложиться на все сто, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

Мне нельзя было допускать ошибки. Ни одной. Ни малейшей. Я должна быть сосредоточена, точна и хладнокровна и через десять, и через двенадцать часов так же, как и в самые первые минуты. Это была не просто цель, это была сверхзадача, испытание на прочность для моей воли и моих навыков. Максимальная концентрация. Дыхание ровное, как у спящего. Руки не должны дрожать, даже если все внутри выворачивается наружу от усталости.

— Ох… Громор… — неожиданно глухо, с болью в голосе выдохнул Дург, заглянув вглубь раны, которую я только что расширила.

Мое собственное сердце замерло, а потом рухнуло куда-то в пятки — в самый низ, в бездну отчаяния. Я заставила себя посмотреть туда, куда смотрел он, преодолевая внезапную слабость в коленях. И увидела.

То, что я увидела, заставило кровь стынуть в жилах. Это был не просто поврежденный позвонок. Он был раздроблен. В прямом смысле слова. Словно по нему ударили гигантским молотом, превратив в груду острых, беспорядочных обломков. Сквозь эту груду, судя по направлению и характеру разрушений, и прошел тот самый магический крюк, оставив после себя не просто рану или трещину, а настоящие руины, картину тотального разрушения.

Я сглотнула огромный, колючий ком отчаяния и бессилия, подступивший к самому горлу. Внутри все похолодело, словно меня окунули в ледяную воду. Мои надежды, осторожные оптимистичные прогнозы, которые я сама себе строила все эти часы, только что разбились вдребезги, рассыпались в прах, как этот несчастный, изуродованный позвонок.

Фиаско. Полное, безоговорочное, унизительное фиаско.

Я стояла и смотрела на последствия катастрофы, которую не в силах была исправить.

Устало, почти обреченно выдохнула, и мои ноги наконец подкосились. Я отступила от стола, тяжело опускаясь на операционный стул. Если не сделаю перерыв, хоть на две жалкие минуты не оторву взгляд от этого кошмарного зрелища, не дам мозгу перезагрузиться, я просто сдохну тут на месте от усталости, отчаяния и чувства собственной некомпетентности.

Голова гудела как улей, в глазах стояли предательские, жгучие слезы бессилия, которые я отчаянно пыталась сдержать.

— Что там? — тихо, почти шепотом, спросил Лориэль.

Он все это время наблюдал больше за аппаратами и за моим состоянием, сознательно не заглядывая глубоко в рану, и теперь не мог понять масштабов трагедии, читая ее только на моем лице.

Я не сразу нашла в себе силы ответить. Не могла. Просто сидела, уставившись в стену пещеры с ее мерцающими, как насмешка, крапинками-звездами, и чувствуя, как по моим щекам медленно и неумолимо катятся соленые капли, смешиваясь с потом и горьким вкусом провала.