Знахарка для оркского племени (СИ)

Глава 37

— Мне нужно в свой мир, — сообщила я Громору этим же вечером, устроившись рядом с ним на краю кровати, застеленной мягкими звериными шкурами.

В руках у меня был большой деревянный гребень с редкими зубьями, идеально подходящий для моих непослушных кудрей. Только что принятый душ превратил мою прическу в безумный ореол из спутанных черных спиралек, и теперь предстоял долгий ритуал расчесывания и нанесения специальной сыворотки, чтобы завтра не походить на перепуганного пуделя.

Лицо зеленого великана, освещенное светом тусклых кристаллов, оставалось непроницаемым, но в глубине его темных глаз я уловила знакомое упрямство.

— Ты — жена, — нахмурился он, произнеся это так, словно статус был исчерпывающим ответом на все вопросы мироздания.

— Да. Жена, — кивнула я, осторожно распутывая очередной упрямый локон, — а не рабыня, прикованная к супружескому ложу позолоченными цепями. Мы, если ты не забыл, договаривались, что я буду продолжать работать. Хотя бы пару месяцев, чтобы найти себе замену и не бросить людей на произвол судьбы. Там без меня уже, наверное, хаос.

Я смотала распутанную прядь в аккуратный рогалик и закрепила ее зажимом, чувствуя, как по спине бегут мурашки от его молчаливого, но ощутимого неодобрения. Воздух в палатке стал густым и тягучим, пахнущим дымом, кожей и напряженным ожиданием.

Громор нахмурился еще сильнее, и его густые брови почти сошлись в одну линию.

— Мне не нравится, — выдал он наконец, глядя напряженным, испытующим взглядом, будто пытался прочитать в моих чертах признаки готовящегося побега.

И я тоже напряглась, следя, как на его суровом, иссеченном шрамами лице отражается целая буря сомнений, ревности и нежелания отпускать.

Внутри все сжалось в тугой, тревожный комок. Если он сейчас упрется рогом и запретит… Если он действительно окажется тем самым пещерным тираном, который запирает жену в четырех стенах… То не думаю, что наша семейная жизнь сложится хоть сколько-нибудь счастливо.

О каком счастье вообще может идти речь, когда тебя лишают дела всей жизни, не позволяют развиваться и заставляют сидеть дома, как красивую безделушку?

Он молчал, и это молчание давило сильнее любых громких слов. Я уже собиралась выдать гневную тираду о правах личности, профессиональной реализации и феминизме, как он внезапно спросил, и в его низком, хриплом голосе прозвучала не привычная уверенность, а какая-то странная, несвойственная ему уязвимость и страх:

— Ты вернешься?

От этого простого, почти детского вопроса у меня перехватило дыхание. Вся ярость и готовность к бою мгновенно испарились, сменившись щемящей нежностью и пониманием. Он не запрещал. Он… боялся. Боялся, что я исчезну в другом мире и не вернусь.

Я отложила гребень, повернулась к нему и взяла его большую, шершавую, испещренную мелкими шрамами ладонь в свои.

— Конечно вернусь, — сказала тихо, но очень твердо, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в слова всю свою искренность. — Я же обещала. И я всегда держу свое слово. Тем более… — я сжала его мощные пальцы, — тем более теперь. Здесь мой дом. И мой муж, который, кажется, все-таки способен слушать и слышать.

Его лицо просветлело. Каменная маска растаяла, сменившись облегчением и даже легкой улыбкой, тронувшей уголки губ. Он не стал ничего говорить, просто кивнул, и в этом коротком движении было больше доверия и принятия, чем в самых пафосных клятвах.

— Ладно, — проворчал он, отводя взгляд, будто смущаясь проявленной слабости, но его рука ответила на мое рукопожатие, а пальцы сомкнулись вокруг моих. — Но… быстро.

— Быстро-быстро, — широко улыбнулась я, чувствуя, как с души сваливается огромный, давивший все это время камень. — Я Барсика оставлю, как залог моего возвращения. Я ведь обещала.

Я снова взяла гребень, и на этот раз движения мои были легкими, плавными и безмятежными. Кризис миновал. И впереди меня ждал новый, пусть и сумасшедший, день на стыке двух миров.

Закончив наконец с волосами и сходив смыть остатки средства, я вернулась, нанесла другое средство на волосы. Пахучий кондиционер с ароматом кокоса и ши все еще делал их послушными. Достав свою драгоценную коробочку с причесочными принадлежностями, я принялась за работу.

— Ничего-ничего, сейчас будем красивыми, — бормотала я под нос, ловкими движениями разделяя волосы у висков на аккуратные треугольные проборы.

Я начала выплетать тонкие косички от самого лба, чувствуя под пальцами упругие, влажные пряди. Это была медитативная работа: раз-два, перехлест, раз-два, снова перехлест. Из маленького мешочка достала деревянные бусины с замысловатой резьбой. Нанизывая на кончики косичек, я с удовольствием слушала их тихий стук.

Громор наблюдал за этим процессом с немым любопытством. Его могучая рука лежала на моем бедре, большой палец лениво водил по кругу.

— Зачем? — наконец спросил он, глядя на то, как я закрепляю очередную бусину.

— Чтобы было красиво, — ответила, улыбаясь. — И чтобы волосы не путались.

Когда последняя бусина была на месте, я нанесла на оставшиеся распущенными кудри специальное масло для укладки, бережно проминая их пальцами, чтобы определить локоны.

Пахла моя прическа теперь сладким миндалем и маслом ши.

Закончив, я встала и слегка встряхнула головой, наслаждаясь легким звоном бусин и тем, как красиво лежат волосы. Затем промокнула их полотенцем, стараясь не испортить укладку, и отправилась сушиться к входу в палатку. Фен я не брала, изначально не думая, что задержусь здесь так надолго, так что придется сушить естественным образом, благо на улице поднялся теплый ветер и это не заняло много времени.

Вернувшись в палатку, я поймала на себе взгляд Громора. В его глазах читалось не только одобрение, но и неожиданная нежность.

— Нравится? — спросила я, садясь рядом.

В ответ он лишь провел рукой по моим заплетенным волосам, грубые пальцы осторожно коснулись бусин.

— Красиво, — просто сказал он.

И в этом одном слове было больше смысла, чем в длинных поэмах.

Погасила кристалл, коснувшись его теплого сияния. В палатку тут же ворвался лунный свет через отверстие сверху, серебряным потоком ложась на шкуры.

Я устроилась рядом с Громором, чувствуя тепло его могучего тела. Он лежал на спине, как я и велела, но его рука тут же обвилась вокруг моей талии, притягивая к себе.

— Ты точно вернешься? — снова тихо спросил он в темноте, и в голосе звучала та же неуверенность.

В ответ не стала ничего говорить. Просто приподнялась на локте, нашла в полумраке его губы и ответила долгим, нежным поцелуем, в котором было и обещание, и утешение, и та страсть, что всегда вспыхивала между нами.

Его рука крепче сжала меня, а из груди вырвался низкий, одобрительный стон.

— Я всегда буду возвращаться, — прошептала, отрываясь от его губ и прижимаясь щекой к горячей груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. — Всегда.