Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

4.2

Я подошла ближе к койке. Запах от миссис Блэквуд был странный – пыльный, сухой, с горьковатым оттенком, как от разбитого горшка с землей.

Я закрыла глаза, отбросила посторонние мысли, пытаясь прочувствовать то каменное поле, что окружало ее. Оно было плотным, однородным. Но, всматриваясь глубже, я начала различать едва уловимые колебания. Где-то в области горла плотность была чуть выше – там застыл крик. В сжатых кулаках каменели сгустки слепой ярости.

А вот в районе сердца все было иначе, будто камень там был не гранитный, а известняковый, пористый. И сквозь эти невидимые поры сочилось что-то другое – не красное и коричневое, а тускло-синее.

Обида. И глубже пульсировала черная, липкая печаль. Одиночество.

– Здесь, – прошептала я, указывая пальцем на область чуть левее грудины, не касаясь тела. – Там не гнев, а обида и грусть.

Дормер кивнул, удовлетворенный.

– Логично. Гнев часто всего лишь броня. Вскрываем броню.

Он взял другой инструмент – не раскаленную спицу, а нечто вроде тончайшей полой иглы из хрусталя, и осторожно вставил в нее капилляр с эликсиром из флакона.

– Направляйте, – приказал доктор. – Сфокусируйтесь на этой точке слабости. Представьте, как хрустальная игла находит именно эту пору в камне.

Я сконцентрировалась, изо всех сил удерживая в фокусе ту зыбкую сине-черную зону под каменным панцирем. Дормер начал движение. Игла в его руках не колола кожу, а, казалось, растворяла ее на своем пути, проникая внутрь без кровотечения и следуя за направлением моего внимания.

Это было невероятно тонкое вмешательство – не грубая хирургия, а скорее алхимическая инъекция.

Когда кончик иглы достиг цели – я почувствовала это как легкий щелчок на энергетическом уровне, Дормер нажал на поршень. Жемчужная жидкость медленно проникла внутрь.

Первые секунды ничего не происходило. Потом миссис Блэквуд резко, всем телом дернулась. Раздался звук, похожий на тихий хруст – не костей, а будто ломающегося сухого гипса. Землистый оттенок кожи начал отступать от точки инъекции, как круги на воде, только наоборот – к периферии возвращался нормальный, пусть и болезненно-бледный, цвет.

Спазм челюстей ослаб. Миссис Блэквуд издала хриплый, долгий выдох, а затем – судорожный, всхлипывающий вдох.

И затем она заплакала. Не рыдая, а тихо, бессильно – слезы текли по ее неподвижному всего минуту назад лицу, оставляя чистые дорожки на запыленной коже. Пальцы рук дернулись, согнулись.

Миссис Блэквуд не пришла в себя полностью – это был долгий процесс, – но петрификация была остановлена. Каменная скорлупа треснула.

Дормер извлек иглу. На коже не осталось и следа.

– Хорошая работа, – довольно произнес он. – Остальное сделают время и, возможно, серьезный разговор с сыном. Сестра, – он обернулся к дежурной медсестре, – подготовьте теплую ванну с розмарином и лавандой для разминки мышц. И чай с ромашкой, когда сможет глотать.

Мы вышли из палаты, оставив миссис Блэквуд на попечение медсестер. В коридоре я прислонилась к прохладной стене, давая волю нахлынувшей усталости. Руки дрожали. Внутри все было пусто и при этом переполнено чужими эмоциями – сначала ледяным горем, теперь каменной яростью. Я чувствовала себя сосудом, в котором намешали несовместимых веществ.

– Вы продержались дольше, чем я ожидал, – с искренним удовольствием проговорил Дормер, снимая перчатки и выбрасывая их в специальный бак с нарисованным перечеркнутым кругом. – Два сложных случая подряд – серьезная нагрузка для новичка.

– Спасибо, – пробормотала я. – Что теперь? Честно говоря, хочется упасть и спать пару дней.

Доктор Дормер посмотрел на карманные часы – изящные, серебряные, явно очень дорогие. У моего отца часы были намного проще.

– Сейчас обеденное время. Больничная кухня, несмотря на все ее недостатки, готовит вполне съедобный бульон и тушеную баранину. Вы должны поесть, мисс Рэвенкрофт. Магическое истощение опасно не меньше физического. Обед накроют в моем кабинете.

Это, мягко говоря, сбивало с толку. Доктор Дормер хотел разделить со мной трапезу?

И тут же, следом за изумлением, в голове всплыли голоса всех моих гувернанток и тетушек:

– Неприлично, Лина! Обедать наедине с мужчиной, который тебе не жених, не брат и не родственник! Да еще в его кабинете! Что подумают люди?

Глупость, конечно. Какие тут люди? Медсестры? Им, я уверена, все равно. И сам факт моего пребывания здесь уже перечеркивал все правила приличий для девицы из благородной семьи.

Но старые привычки цеплялись, как репейник. Я была дочерью Аларика Рэвенкрофта. Даже в этой больнице для противоестественных болезней я чувствовала на себе невидимый ошейник условностей.

– Доктор Дормер, – начала я, подбирая слова. – Это очень любезно с вашей стороны. Но разве это уместно?

Он посмотрел на меня так, будто я только что заговорила на древнешумерском. Потом его взгляд стал понимающим, и в нем мелькнула та самая, едва уловимая искорка, которую я могла бы принять за насмешку, если бы не его полнейшая серьезность.

– Мисс Рэвенкрофт, – сказал Дормер мягко. – Час назад вы помогали мне внедрять в тело аристократа капсулу с вашим счастливым воспоминанием, а затем вводили эссенцию сожалений в энергетическое поле дамы, окаменевшей от гнева. Нормы и привычки того общества, из которого вы прибыли, в этих стенах имеют такую же силу, как... ну, скажем, правила игры в крикет на поле битвы. Здесь действуют иные законы. И закон элементарной человеческой вежливости – не оставлять голодным своего напарника после тяжелой работы.

Он сделал паузу и добавил:

– Мой кабинет – это просто тихое место, где можно спокойно поесть. Не более того.

Я кивнула, смиряясь и чувствуя при этом странное облегчение.

– В таком случае, я с благодарностью принимаю ваше приглашение, доктор.

Его кабинет оказался на верхнем этаже, в башенке, что придавало зданию больницы сходство с настоящим замком. Комната была просторной, и серый лондонский свет спокойно проникал сквозь высокое окно. Здесь пахло старыми книгами, кожей и слабым ароматом какой-то пряной травы, горящей в мелкой бронзовой курильнице на каминной полке. Камин был живой, огонь потихоньку потрескивал, отгоняя сырость.

Книжные шкафы до потолка были забиты фолиантами в потрепанных переплетах, свитками, коробками с каталожными карточками. На большом дубовом столе царил организованный хаос: стопки бумаг, чертежи странных устройств, образцы минералов, несколько загадочных приборов под стеклянными колпаками. Я невольно заинтересовалась всем этим.

На небольшом круглом столике у окна уже был сервирован обед – бульон с гренками, тушеная баранина с картофелем и какой-то рубиново-красный фруктовый напиток в бокалах. Еда пахла просто и аппетитно.

Мы сели. Неловкое молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы расправить салфетки. Потом доктор Дормер, взял ломтик хлеба и спросил:

– Как вы себя чувствуете после процедур?

Я задумалась, крутя в пальцах ложку.

– Будто пуста и переполнена одновременно. И еще мне холодно.

Дормер кивнул, как будто не ожидал ничего другого.

– Это нормально. Вы выступаете в роли проводника и фильтра. Ваш дар не только видит болезнь, но и частично абсорбирует ее паттерны. Со временем вы научитесь лучше отстраиваться. Создавать внутренние барьеры.

Он отпил из бокала и спросил:

– Чувствуете потерю воспоминания?

Я попробовала вызвать в памяти тот летний день. Картины были на месте: кухня, дождь, собака. Но то самое всепоглощающее безмятежное счастье действительно потускнело – стало плоским, как старая акварель.

Это было не больно, но грустно.

– Да. Оно стало воспоминанием о воспоминании. Бледной копией.

– Так и есть, – кивнул доктор Дормер. – Эмоциональная эссенция конечный ресурс. Вам придется быть осторожной в выборе, что и кому отдавать. Не каждую болезнь стоит лечить такой ценой. Лорд Фэйргрэйв не был злым человеком, просто сломленным. Его стоило спасать. Но будут и другие.

Я понимающе качнула головой. Бульон был выше всяких похвал, но аппетит куда-то исчез.

– Их болезни выросли из подлости, жадности и жестокости, – продолжал доктор Дормер. – Ради них вы не обязаны жертвовать кусками своей души. Запомните это.

Он говорил со мной не как с пациентом или инструментом, а как с коллегой. Пусть и начинающим. Это было ново и, я бы сказала, лестно. Доктор Дормер вообще вел себя так, словно искренне старался научить меня всему тому, что знал сам.

– А вы? – осмелилась я спросить. – Вы платите такую же цену?

Он на секунду замер, его взгляд стал отстраненным, уставившись в пламя камина.

– Я плачу другую цену, мисс Рэвенкрофт. Каждое излеченное проклятие оставляет во мне свой след. Моя цена за все это – покой, и его у меня почти не осталось.

Мы ели молча еще несколько минут. Бульон был хорош, он разливал по телу живительное тепло. Я украдкой рассматривала старые шрамы на пальцах доктора.

– Откуда у вас эти шрамы? – в конце концов не выдержала я.

Доктор Дормер посмотрел на свои руки так, будто увидел их впервые.

– Одни от неудачных экспериментов в юности, – ответил он. – Другие от контакта с особенно агрессивными субстанциями. В нашем деле неосторожность оставляет не только психические, но и физические отметины.

Он отложил ложку и продолжал:

– Если завтра у нас будет относительно спокойный день, я хочу начать ваше систематическое обучение. Вы должны понимать, с чем имеете дело. Знать классификацию проклятий, их механизмы, историю борьбы с ними. Без этого знания вы – слепой с тонким слухом на минном поле.

– Вы будете меня учить? – спросила я. – Сами?

Доктор Дормер посмотрел на меня очень выразительно.

– У меня же нет ассистента, которому я мог бы это доверить. Так что да, буду учить вас сам.

Мне вдруг страстно захотелось доказать, что я могу быть его соратницей и ученицей.

– Конечно, – кивнула я. – Я готова.

– Тогда начинаем после завтрака, – доктор Дормер окинул взглядом нетронутую баранину на моей тарелке и вздохнул. – Аппетита совсем нет?

Я снова кивнула. Несколько ложек бульона – дальше еда вызывала отторжение.

– Понятно, – откликнулся доктор Дормер, и его голос прозвучал спокойно и почти сердечно. – Тогда отдыхайте, мисс Рэвенкрофт. До завтра.

Вернувшись в свою комнату, я снова увидела паутину в углу. Паучок все так же сидел в центре своей искусной сети, и я кивнула ему, как соседу по несчастью, а потом рухнула на кровать, не раздеваясь. Перед сном мелькнула последняя мысль: завтра в девять, и не опаздывать.

Впервые за долгое время у меня было четкое, пугающее и невероятно важное назначение. И это было куда лучше, чем быть просто дочерью Аларика Рэвенкрофта. Даже если цена – кусочки собственной души и обед с мужчиной, который мне не муж и не родственник.