Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

Глава 12

Утро пришло тусклое, словно старая неудачная акварель. Я проснулась не от крика или боли, а от тяжести – плотной и свинцовой, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Лежать было мучительно, а двигаться почти невозможно. Я лежала на спине в своей постели и смотрела в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина. Паук, мой верный часовой, сидел в самом центре, неподвижный, будто тоже выдохшийся после вчерашних потрясений.

Во мне сейчас была боль, а полное опустошение, словно кто-то выскреб ложечкой все содержимое души и оставил лишь хрупкую, болезненно звенящую скорлупу. Вчерашний стыд притупился, превратившись в глухую фоновую ноющую тяжесть где-то под сердцем.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались, но каждое движение отдавалось неприятным гулом в костях. Сегодня работать я не смогу, это точно. Мысль об очередном пациенте, о необходимости фокусировать зрение, направлять лучи намерения или слушать чужой шепот боли вызывала приступ тошноты.

С трудом перевернувшись на бок, я увидела на прикроватном столике свою черную книгу. Она лежала там, где я оставила ее вчера утром, перед роковой прогулкой. Молчаливый свидетель моей слабости и обещание защиты.

Как жаль, что у меня сейчас нет сил записать в ней хоть несколько слов.

Медсестра с каменным лицом, которая принесла завтрак, взглянула на меня оценивающе и без лишних слов поставила поднос на столик.

– Доктор Дормер передал, что сегодня у вас день отдыха, мисс Рэвенкрофт, – сказала она бесстрастным тоном. – Да и новых поступлений у нас пока нет.

Она не спрашивала, как я себя чувствую. Видимо, все было написано у меня на лице. Я кивнула, поблагодарила и попыталась проглотить немного овсяной каши. Она была отвратительной на вкус, но если не будешь есть, никогда не поправишься.

После завтрака, собрав волю в кулак, я встала. Мир не поплыл, за что я мысленно поблагодарила и Кайла, и его стабилизатор. Надела простой шерстяной халат поверх ночной сорочки и вышла в коридор.

Больница жила своей тихой напряженной жизнью. Воздух пах карболкой, озоном и сыростью.

Мне не хотелось возвращаться в свою комнату, и ноги сами понесли в библиотеку. Я сама не знала, что хочу там искать – просто вдруг захотела тихо проскользнуть внутрь и затеряться в дальнем углу.

И замерла на пороге, увидев, что за большим читательским столом, заваленным раскрытыми фолиантами, свитками и листами с чертежами, сидел Кайл.

Он не слышал, как я пришла. Его поза говорила об абсолютной, почти болезненной концентрации. Рука поддерживала голову, пальцы впивались в темные волосы, отброшенные со лба. Кайл медленно скользил взглядом по странице древнего манускрипта, покрытого выцветшими чернилами и странными схематичными рисунками, которые напоминали энергетические меридианы.

На его лице, освещенном желтым светом настольной лампы, застыло выражение глубочайшей усталости и безнадежности. Я увидела отчаяние исследователя, который бьется над задачей, не имеющей решения. Под глазами доктора Дормера легли синие тени, кожа натянулась на скулах. Он выглядел так, будто не спал вовсе с той минуты, как оставил меня в процедурной.

Сердце сжалось от нового удара стыда. Кайл не злился на меня. Он искал выход. Пытался найти то самое средство, которое избавило бы меня от этой хрупкости, от необходимости быть вечным узником этой больницы.

И у него, похоже, ничего не получалось.

Я сделала осторожный шаг, и половица под ногой тихо скрипнула. Доктор Дормер вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза, мгновение назад погруженные в глубины древнего текста, нашли меня, и в них мелькнуло что-то сложное – облегчение от того, что я уже стою на ногах, раздражение, профессиональная оценка и та самая усталость, которая, казалось, давно стала его второй кожей.

– Мисс Рэвенкрофт, – произнес он. – Вы должны быть в постели.

– Не могу больше лежать, – честно призналась я, подходя ближе. – Все кости ноют. Здесь хоть немного можно отвлечься.

Доктор Дормер откинулся на спинку стула, смотря на меня поверх стопки книг. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая цвет кожи и ясность взгляда.

– Как самочувствие? – поинтересовался он.

– Пусто, – призналась я. – И тяжело. Но не больно. И мир больше не плывет.

– Это уже прогресс, – кивнул Кайл с привычной сухой иронией. – Значит, стабилизатор сработал. Но резервы истощены катастрофически. Неделю, как минимум, только легкие диагностические процедуры. Никаких сложных случаев. Буду разбираться сам, с артефактами, как делал до вашего появления.

– Я понимаю, – тихо сказала я, опускаясь на стул по другую сторону стола. Мне вдруг страстно захотелось спросить, что он ищет, но я боялась услышать ответ. – Спасибо за вчерашнее, доктор Дормер. За то, что не дали мне развалиться окончательно.

Кайл отвел взгляд, снова уставившись в раскрытую книгу, но я видела, как напряглась его челюсть.

– Это моя работа, – пробормотал доктор Дормер.

– Не только работа, – вырвалось у меня. – Вы могли бы махнуть рукой. Сказать: “Сама виновата, пусть сама и расхлебывает”. Но вы этого не сделали.

Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, или пытаясь подавить вспышку эмоций.

– Лина, – сказал он наконец, и его голос стал мягче. – Я же врач. Моя задача бороться с болезнями. Искать выходы даже когда их, кажется, нет. Держать вас здесь, в этой клетке с зелеными стенами, вопреки вашей воле – это не победа, а поражение моего мастерства. А я ненавижу поражения.

Он говорил это не с пафосом, а с тихой сдержанной яростью человека, который привык биться до конца. И в его словах я услышала то самое, что мучило и меня, но с другой стороны баррикады.

Кайл не хотел быть моим тюремщиком. Ему нужно было стать моим спасителем, а он не мог

– Я теперь это понимаю, – призналась я, чувствуя странное внутреннее неудобство. Мне было неловко за то, что заставила его чувствовать себя проигравшим. За то, что мое бегство стало не просто глупостью, а еще и ударом по профессиональной гордости доктора Дормера. – Я больше не буду делать таких глупостей. Стану терпеливой, продолжу учиться. И хорошим пациентом тоже буду.

Кайл посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на горькую нежность.

– Вы и так хороший пациент, Лина, – сказал он. – И блестящий ассистент. Проблема не в вас. Проблема в том, – он ткнул пальцем в разложенные перед ним схемы, – что наука отстает от практики. Мы умеем диагностировать, классифицировать, даже оперировать на тонком плане. Но как вылечить дар? Как сделать его не проклятием, а инструментом, которым можно пользоваться без риска для жизни? Я перерыл все архивы Комитета, все частные коллекции, все дневники алхимиков и сумасшедших. Есть теории, много теорий. О стабилизирующих амулетах, ментальных дисциплинах, химической балансировке гормонов, реагирующих на магический стресс… Но ничего проверенного. Ничего такого, что давало бы гарантии.

Доктор Дормер говорил, и в его голосе звучала беспомощность – та самая, которую он никогда не позволил бы себе показать в операционной или при разговоре с моим отцом. Но здесь, в тишине библиотеки, со мной, он разрешил маске спасть – ненадолго, но все же.

– А если не искать полного излечения? – осторожно спросила я. –А попробовать лучше все контролировать? Как бы укрепить мои стены изнутри…

– Это поможет вам понять себя, – кивнул Кайл. – И, возможно, научиться лучше управлять даром. Но не укрепит поле кардинально. Корень проблемы – в самой природе вашей чувствительности. Она как открытая рана. Можно научиться ее перевязывать, дезинфицировать, но она все равно будет уязвима. А мы с вами работаем в грязных условиях. Риск заражения – сепсиса души – слишком велик.

Мы сидели в молчании. Старинные часы на полке негромко тикали справа. Я смотрела на голову Кайла, склоненную над книгой, на тонкую линию губ, шрам на скуле, которого раньше не замечала – и чувствовала не просто вину или благодарность, а острое, щемящее желание облегчить его ношу. Не быть для доктора Дормера еще одной нерешенной задачей, очередным поражением.

– Значит, будем искать дальше, – тихо, но твердо сказала я. – Вместе. Я буду вашим живым исследовательским материалом. Самым прилежным. Буду записывать все – каждый симптом, любое изменение. Может, в закономерностях найдется ключ.

Доктор Дормер поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах на мгновение вспыхнула искорка – не надежды, но интереса и признания.

– Вы удивительный человек, Лина Рэвенкрофт, – произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое и непривычно теплое. – После всего, что пережили, вы не сломались. Вы ищете выход, а не просто падаете мне на руки, чтобы я все исправил.

– Мне есть на кого равняться, – откликнулась я.

Кайл что-то хотел сказать в ответ, возможно, что-то столь же неловкое и важное, но в этот момент дверь в библиотеку отворилась с тихим скрипом.

На пороге стояла медсестра. Ее каменное лицо было, как всегда, бесстрастным и непроницаемым, но в позе читалась легкая напряженность.

– Доктор Дормер, мисс Рэвенкрофт, – произнесла она четко. – Внизу, в приемной для посетителей, вас ожидает джентльмен, мисс. Настойчиво просит встречи лично с мисс Рэвенкрофт. Назвался Малькольмом МакАлистером.

Лицо Кайла мгновенно застыло, превратившись в непроницаемую маску. Его глаза, только что мягкие и усталые, стали ледяными и жесткими. Он медленно отодвинул от себя книгу и поднялся из-за стола.

Кровь отливает от лица. Малькольм здесь после вчерашнего. Видел ли он, как я упала? Может, они с отцом уже уехали, когда мне стало плохо?

– Он один? – едва слышно спросила я.

– Один, мисс Рэвенкрофт, и очень настаивает. Говорит, что привез письмо от вашего отца и что-то хочет передать лично.

Кайл сейчас был, как туго сжатая стальная пружина, готовая распрямиться.

– Мисс Рэвенкрофт не принимает посетителей, – сказал он ледяным тоном, не глядя на меня. – Ее состояние не позволяет. Передайте господину МакАлистеру, что он может оставить письмо у дежурного.

– Он говорит, что письмо личное и вручить его должен только мисс Рэвенкрофт в руки, – невозмутимо парировала медсестра.

Я сидела, чувствуя, как меня разрывает на части. С одной стороны царапалось жгучее желание провалиться сквозь землю. С другой настойчиво напоминал о себе долг вежливости. Малькольм был галантен, он приехал, наверное, узнать о моем здоровье, и привез письмо от отца. Игнорировать это было бы верхом неблагодарности и дурного тона.

И еще было любопытство. Что пишет отец? Неужели он все еще не верит, что со мной что-то не так?

Кайл посмотрел на меня. Его взгляд был вопросом и одновременно приговором. Он оставлял выбор за мной. Но в глубине его глаз я читала предостережение. И что-то еще – неужели ревность? Нет, не может быть. Скорее, раздражение от того, что мой “нормальный мир” снова вторгается в его владения, неся с собой угрозу.

– Я спущусь на минуту, – сказала я, поднимаясь. – Возьму письмо и поблагодарю мистера МакАлистера за вчерашнюю прогулку. Только долг вежливости, ничего больше.

Кайл ничего не сказал. Он просто слегка кивнул, взял со стола самую верхнюю книгу и, сев, снова уткнулся в нее, демонстративно отстраняясь. Но я видела, как белеют его пальцы, сжимающие переплет.

Что же это, ревность или раздражение?

– Проводите мисс Рэвенкрофт в приемную, сестра, – распорядился доктор Дормер, не отрывая взгляда от страницы. – И проследите, чтобы визит не затянулся. У пациентки режим.

Пациентки. Не “ассистентки”. Не “коллеги”.

Слово было как тяжелая струя холодного душа.

Я вышла из библиотеки, чувствуя взгляд доктора Дормера на спине – тяжелый и печальный, и понимая, что какой бы выбор я ни сделала в следующие пять минут, он будет иметь значение не только для Малькольма или отца, но и для того хрупкого понимания, что было между мной и человеком, который сейчас остался за столом, заваленным книгами о болезнях, которые не умеет лечить даже он.