Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

Глава 9

Девятнадцать лет. Мне исполнилось девятнадцать.

Утром я проснулась с ощущением пустоты от осознания, что этот день пройдет так же, как и все предыдущие: зеленые стерильные коридоры, запах карболки и страха, чужая боль под моими пальцами. Никаких писем от подруг из пансиона, визитов отца, который был в отъезде, на важном процессе в Эдинбурге, никаких тортов или милых подарков.

Я потянулась на кровати и уставилась в потолок. Паук в углу, верный товарищ по несчастью, сплел за ночь новую, еще более замысловатую паутину.

– Очень мило, – одобрила я.

Первым, кто вспомнил, неожиданно оказалась медсестра с непроницаемым лицом, которая встретила меня в коридоре.

– С днем ангела, мисс Рэвенкрофт, – сказала она сухо. – Доктор Дормер просил передать, что занятия сегодня начнутся в десять. У нас ожидается напряженный день.

Она произнесла последнюю фразу с такой мрачной интонацией, что праздничное настроение, которого и так почти не было, окончательно испарилось.

После операции с Узлом лед между мной и Кайлом растаял, уступив место ровному спокойствию. Мы были коллегами. Кайл учил меня, но теперь без прежней суровой дистанции. Иногда за чаем он позволял себе редкие осторожные улыбки или рассказы о не самых мрачных случаях из практики. Но не было никаких намеков на чувства, которые, как мне казалось, иногда вспыхивали между нами, как искры на ветру – только взаимное уважение и тихое понимание двух людей, застрявших между двумя мирами.

В десять я была готова. Надела свое лучшее платье – темно-бордовое, без лишних оборок, но с изящным кружевным воротничком. Кайл ждал меня в холле первого этажа. Он был бледнее обычного, а под глазами лежали тени. Увидев меня, он кивнул, но в его глазах не было привычной сосредоточенности.

– Мисс Рэвенкрофт, у нас чрезвычайная ситуация, – сказал он без предисловий. - Целая семья с массовым проклятием. Болезнь не просто поразила людей, а связала их в один живой страдающий организм.

– Что случилось?

– У нас семья О’Брайен, отец, мать, двое детей – девочка, восемь лет, и мальчик, пять. Жили в одном из новых доходных домов в Ист-Энде. Неделю назад в их дом въехала новая семья. Произошел конфликт из-за шума – в общем, обычная городская свара, но новый сосед, как выяснилось, был отставным боцманом с репутацией склочника и обладал врожденной неконтролируемой способностью к сглазу. В пылу ссоры он, сам того не ведая, выплеснул на них целый ком проклятий – “чтоб вас разорвало”, “чтоб свет вам был не мил”, “чтоб дети ваши плакали без конца”.

– И это сработало? На всех сразу? – испугалась я.

– Увы. Проклятия образовали сеть. Теперь О’Брайены не просто болеют по отдельности, а резонируют и усиливают страдания друг друга.

Мы двинулись по коридорам к изолированному блоку. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным страданием и чем-то кислым, металлическим.

В палате, разделенной на четыре секции прозрачными, но прочными перегородками из матового стекла, лежали О’Брайены.

Отец, Патрик, крупный, когда-то сильный мужчина, был привязан к койке кожаными ремнями. Его тело билось в судорогах, будто его изнутри пытались разорвать на части. На коже проступали багровые пульсирующие полосы, похожие на внутренние кровоизлияния, но двигающиеся, как черви под кожей.

– Вот так выглядит “Чтоб вас разорвало”, – объяснил Кайл.

Мать, Мэри, лежала с неподвижным, окаменевшим от ужаса лицом. Ее глаза были широко открыты и закатились так, что видны были только белки. Она не реагировала ни на свет, ни на звук, погруженная в состояние абсолютной психической глухоты и слепоты.

– А это “Чтоб свет вам был не мил”.

Я поежилась.

Девочка, Бриджит, плакала – беззвучно, без пауз, уже много часов подряд. Слезы текли по ее лицу ручьями, оставляя красные, воспаленные дорожки, а из ее пересохших потрескавшихся губ не вырывалось ни звука – только хриплые надрывные всхлипы на вдохе.

– “Чтоб дети ваши плакали без конца”, – объяснил Кайл.

Мальчик, Шон, был самым тихим и оттого самым страшным. Он сидел, обхватив колени, и монотонно, с недетской настойчивостью, бился затылком о стену позади кровати. Тупо, методично: тук-тук-тук. Его взгляд был пуст и направлен в никуда.

Я замерла, с трудом подавив желание схватить Кайла за руку. Волна коллективного отчаяния била в меня, как настоящие кулаки. Это было в тысячу раз сильнее, чем любая отдельная болезнь – единый многоголосый вопль четырёх душ, сплетенный в адскую симфонию.

– Боже правый, – выдохнула я.

– Он тут точно не при чем, – ответил Кайл. – Нам нужно найти центральный узел проклятия – того, на кого оно легло в первую очередь и от кого сейчас питается. Разорвать связь и только потом заниматься каждым.

– Как же найти? – испуганно спросила я.

– Войдите в резонанс. Почувствуйте их как одно целое и найдите самую яркую и ядовитую точку. Ту, от которой идут нити к остальным.

Это было похоже на предложение сунуть голову в пасть льва. Но выбора не было. Я закрыла глаза, отключила все внутренние защиты, которые с таким трудом научилась выстраивать, и нырнула.

Мир взорвался болью.

Это был океан – соленый от слез, горячий от лихорадки и ледяной от отчаяния. Четыре вихря страдания кружились в нем, связанные между собой черными липкими канатами ненависти, которые тянулись извне, из того самого проклятия соседа.

И центром его была Бриджит.

Ее тихий беззвучный плач был не симптомом, а сердцем проклятия. В ее юной впечатлительной душе слова “чтоб дети ваши плакали без конца” упали на самую благодатную почву. И теперь через ее нескончаемые слезы проклятие качало энергию, как насос, и распределяло по остальным: отцу отдавало взрывную ярость разрыва, матери глухую слепоту отчаяния, а мальчику тупой ритм саморазрушения.

– Девочка, – прохрипела я, открывая глаза. Все кругом качалось и плыло.

Кайл кивнул.

– Логично. Детская психика самый уязвимый канал. Теперь нам нужно подменить источник и дать проклятию ложную цель.

Он быстро давал указания медсестрам. Приготовили особые инструменты: не скальпели, а нечто вроде тончайших серебряных сифонов и маленькую хрустальную сферу, внутри которой плавало что-то темное и вязкое.

– Это сгусток искусственно выращенной печали, – пояснил доктор Дормер, заметив мой взгляд. – Безличной, не привязанной к душе. Мы введем его в энергетическое поле девочки, создав обходной канал. Проклятие переключится на него, думая, что его цель все еще достигнута. А тем временем мы сможем разорвать связующие нити и заняться каждым индивидуально.

Это была гениальная и безумно рискованная тактика. Мы подошли к стеклянной перегородке, за которой рыдала Бриджит, и Кайл взял сифон.

– Ваша задача провести меня к точке, где ее собственное горе соприкасается с каналом проклятия. Я введу сгусток точно в это соединение. Вы должны будете удерживать фокус, пока я буду перенаправлять потоки. Готовы?

Я была не готова. Я была истощена, напугана и в глубине души хотела только одного – чтобы этот день закончился. Но я кивнула.

Работа с Бриджит была пыткой. Ее детское горе, усиленное проклятием, било в меня, как таран. Я чувствовала щемящую тоску по кукле, оставшейся в старом доме, страх из-за криков родителей и безысходность от бесконечных слез. Я вела Кайла сквозь этот ураган, мои пальцы дрожали, указывая на невидимые точки в воздухе над телом девочки.

Доктор Дормер работал с холодной безупречной точностью. Серебряный сифон в его руке вошел в энергетическое поле, и темная субстанция из сферы потекла по нему, как густой сироп.

На моем внутреннем экране я увидела, как черный канал проклятия дрогнул, почувствовав новую печаль, и потянулся к ней. Связь с остальными членами семьи на мгновение ослабла. Отец затих, мать моргнула, а мальчик перестал биться головой.

– Вперед! – скомандовал Кайл. – Разрывайте нити! По одной, начиная с самых тонких!

Это была работа на износ. Мы метались между койками как сумасшедшие. Я находила черные нити, а Кайл рассекал их своим лучом-скальпелем.

Каждый разрыв отдавался во мне глухим ударом, как будто рвали кусок моей собственной души. Потом, когда сеть была разорвана, пришлось заниматься каждым по отдельности: гасить взрывные импульсы в отце светом насильственного покоя, пробивать психический панцирь матери тончайшей иглой воспоминаний о счастье, останавливать ритмичное саморазрушение мальчика установкой ментального стоп-крана.

К полудню я была полностью опустошена. Ноги едва держали меня, в ушах стоял звон, а внутри была выжженная черная пустота. Семья, измученная, но свободная от связывающего проклятия, наконец погрузилась в естественный исцеляющий сон. Бриджит с введенным в ее поле искусственным сгустком печали перестала плакать и тихо всхлипывала, засыпая.

Проклятие теперь питалось бутафорским горем, медленно расходуя себя впустую.

Мы вышли из блока, и я, не помня как, оказалась в туалете для персонала, где меня вырвало – просто от переизбытка чужой боли, от усталости, от всего. Я ополоснула лицо ледяной водой и смотрела в потрескавшееся зеркало на свое отражение: бледное, с синяками под глазами, с безумным блеском в глазах.

Отличный подарок на девятнадцатилетие.

Когда я вышла, Кайл ждал меня в коридоре. В руках у него был не прибор и не папка, а обычный сверток в коричневой бумаге, перевязанный бечевкой.

– Лина, – сказал он тихо. – Мне жаль, что все получилось вот так.

Я только помотала головой, не в силах говорить. Что тут скажешь? У нас есть долг, и его нужно исполнять всегда.

– С днем рождения, – Кайл протянул мне сверток. – Не думайте, что я забыл о нем.

Я замерла, уставившись на сверток. Это было так неожиданно, так не в его стиле, что я на секунду подумала, не галлюцинация ли это от переутомления.