Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

Глава 7

Утро принесло с собой не столько облегчение, сколько странное тягучее беспокойство. Я вернулась в свою комнату, но спать не смогла – тело отказывалось расслабляться, а ум возвращался к тому образу доктора Дормера в ночной темноте: бледному, изможденному, с обнаженными плечами, испещренными шрамами. Не к его полуобнаженности – хотя и это, признаться, смущало невыносимо, – а к тому выражению полной, почти животной усталости в его глазах.

Доктор Дормер казался не просто утомленным, а истощенным, будто кто-то годами вытягивал из него жизнь по каплям.

И тот факт, что он вышел ко мне в таком виде, нарушив все железные правила дистанции и безупречности, говорил о многом.

Я сидела в кресле у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как серое лондонское утро медленно пропитывает светом больничный двор. Паук в углу, мой молчаливый сосед, тоже, казалось, замер в ожидании.

Что, если слова доктора Дормера о покое, которого у него почти не осталось, были не просто метафорой?

То ли новых пациентов не было, то ли доктор Дормер решил справляться сам, без меня, но мы не виделись весь день. Время тянулось мучительно медленно. Я пыталась читать одну из книг, какую-то сентиментальную историю о несостоявшейся любви, но слова расплывались перед глазами. Вместо них я видела тонкие пальцы в перчатках, держащие скальпель, слышала бархатный голос, отдающий команды, и чувствовала ледяное прикосновение к своему горлу в первый раз. И впервые подумала о том, что за всем этим холодным профессионализмом скрывался человек, одинокий и израненный.

Стук в дверь прозвучал ближе к вечеру. Я вздрогнула, ожидая увидеть доктора Дормера, но на пороге стояла та самая каменнолицая медсестра, которая сопровождала меня в первый день.

– Доктор Дормер просит вас зайти в его кабинет, мисс, – сказала она без всякой интонации. – Сейчас.

– С ним что-то случилось? Новые пациенты? – спросила я, вставая.

– Он сказал “зайти”. Больше ничего.

Лицо медсестры ничего не выражало, и я вдруг подумала: а вдруг она сказочный голем, которого доктор Дормер создал, чтобы тот выполнял его приказы? Или чудовище Франкенштейна, оживленное электричеством?

В коридорах царила непривычная тишина, будто само здание затаило дыхание. Когда я поднялась в башенку, то увидела, что дверь приоткрыта.

– Доктор Дормер? – окликнула я. – Это Лина Рэвенкрофт.

– Да, войдите, – голос был глухим и безжизненным.

Доктор Дормер сидел за своим массивным дубовым столом, склонившись над какими-то бумагами. Он был снова одет в свой безупречный черный сюртук, волосы аккуратно зачесаны назад, но даже при тусклом свете газовых рожков я увидела то, чего раньше не замечала или не хотела замечать.

Его лицо было не просто бледным – оно казалось пепельным. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, кожа на скулах натянулась, обострив черты. Доктор Дормер выглядел так, будто не спал несколько недель. Наверно, его истощение было такое же, как у пациентов с самыми тяжелыми формами энергетического вампиризма или душевного выгорания, о которых он мне рассказывал.

– Присаживайтесь, мисс Рэвенкрофт, – сказал доктор Дормер, не поднимая глаз. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда он перекладывал листы.

– Доктор, с вами все в порядке? – испуганно выпалила я, не в силах сдержаться.

Доктор Дормер наконец поднял голову и посмотрел на меня – в его серо-зеленых глазах, обычно таких пронзительных и спокойных, я увидела туман и глубокую непреодолимую усталость.

– Все в порядке, – ответил он механически. – У нас намечается сложный случай. Девочка, десяти лет, синдром беззвучного крика.

Я уже знала, что это такое: когда страх или ужас настолько сильны, что буквально парализуют голосовые связки на тонком плане. Человек физически может говорить, но не может издать ни звука – энергетические структуры, отвечающие за звук, заблокированы сгустком паники.

– Я готова, – сказала я, по-прежнему не отрывая взгляда от лица доктора. – Но вы… вам нужно отдохнуть!

Дормер лишь отмахнулся.

– Некогда. Симптомы прогрессируют. Если не вмешаться в течение суток, блокировка может стать необратимой. Она навсегда останется немой.

Он попытался встать, оперся на стол, и вдруг его тело содрогнулось – и это была не конвульсия, а глухая подавленная волна боли. Дормер замер, сжав губы, и я увидела, как на его лбу выступили мелкие капельки пота.

– Доктор! – я вскочила и сделала шаг к нему, уже понимая, что не сумею его остановить.

– Ничего, – выдохнул Дормер сквозь зубы. – Просто головокружение. Не выспался.

Но я чувствовала болезнь – тяжелую, старую, въевшуюся в самое нутро. Она исходила от ауры доктора Дормера, которая сейчас не была ровным контролируемым полем, а напоминала рваное померкшее сияние, изъеденное изнутри черными пульсирующими пятнами.

– Вы больны, – прошептала я. – Доктор Дормер, вы больны и скрываете это…

Дормер посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула вспышка гнева и тут же погасла, уступив место той же ледяной бездонной усталости.

– Это не ваше дело, мисс Рэвенкрофт, – сказал он тихо, но с непререкаемой твердостью. – Наша с вами общая забота это пациенты.

– А кто позаботится о них, если с вами что-то случится? – воскликнула я. – Кто обо мне позаботится?

Доктор Дормер устало закрыл глаза. Казалось, мысль о собственной уязвимости была для него невыносима.

– Со мной ничего не случится, – упрямо произнес он. – У меня нет на это права.

– Это не право, это закон природы! – воскликнула я, и осознала, что кричу на него. Впервые за все время. – Вы же сами учили меня видеть суть! И я вижу, что вы таете, как свечка!

Доктор Дормер снова попытался встать, на этот раз более успешно, и сделал несколько шагов к окну. Его походка была неуверенной – куда девался тот быстрый шаг, за которым я не поспевала?

Я едва не вскрикнула от отчаяния.

– Есть вещи, которые нельзя вылечить, Лина, – произнес доктор Дормер, глядя в серое небо. – Их можно только держать в узде. Ценой постоянного контроля и определенных жертв.

– Что с вами? – спросила я уже почти беззвучно, подходя ближе. – Пожалуйста, скажите. Я же ваша помощница, я должна знать!

Доктор Дормер обернулся, и в его взгляде было столько боли и одиночества, что я едва не расплакалась от отчаяния.

– Девочку зовут Флоренс, – глухо произнес доктор Дормер. – Ее привезут через два часа. Вам придется быть моими глазами, а я стану инструментом.

Он говорил это, но я слышала настоящие слова: “Мне будет очень плохо, Лина, и я полагаюсь на вас”.

– Да, доктор Дормер.

Он ничего не ответил – просто снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен.