Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

Глава 22

Я проснулась от тишины. Внутреннего гула, того вечного фонового шума тревоги, что жил во мне с момента первого приступа в зале суда, больше не было. Я лежала, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, и слышала только ровный глубокий покой.

Пространство внутри было цельным, прочным, как хорошо укрепленная крепость. Ни единой трещины, через которую могла бы просочиться чужая боль. Ни малейшей дрожи в энергетических границах.

Я была исцелена. Совершенно. Полностью.

И от этой мысли по телу разлилась ледяная мертвая пустота.

Я села на кровати. Комната была прежней. Паутина в углу все так же висела, но паук, мой старый товарищ, исчез, словно ушел, почуяв, что здесь больше нечего ловить. Утренний свет, серый и равнодушный, лился из окна.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно. То же лицо, те же глаза, но в них не было того лихорадочного блеска и вечной настороженности. Они были спокойными и глубокими. Пустыми? Нет, не пустыми. В них стояла тяжесть знания, которое нельзя было ни с кем разделить.

Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?

Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.

Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.

Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.

Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.

Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.

Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.

Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.

Любить… Нет. Вот этого я точно не могла. Потому что тот единственный человек, который смог разбудить во мне любовь, принес себя в жертву ради моей жизни и свободы.

И тогда слезы хлынули сами – просто текли по моему лицу беззвучно, ровными горячими потоками. Я оплакивала доктора Кайла Дормера, его редкие улыбки, воспоминание о его руке на моей щеке, о голосе, который мог быть таким ледяным и таким теплым одновременно. О его решении, которое он принял за нас обоих. О его высшей любви, которая хотела спасти меня и разрушила окончательно.

Я сидела и плакала, и прохожие, наверное, думали, что это просто капризная барышня с разбитым сердцем. Они и не подозревали, что мое сердце было теперь самым целым и защищенным органом во всем Лондоне, и что в то же время оно разбито на куски, которые уже никогда не сойдутся.

Что мне теперь делать? Вернуться к отцу? Стать образцовой дочерью, выйти замуж за какого-нибудь Малькольма, родить детей и до конца дней носить в себе эту черную тихую благодарность и это невыносимое чувство вины? Жить жизнью, которую доктор Кайл Дормер купил для меня такой страшной ценой?

Нет. Этого я точно не могла. Если бы я так поступила, тогда все было бы напрасно.

Я вытерла слезы старым носовым платком и встала. Ноги было подкосились, но новая стабильная энергетика внутри не давала мне упасть. Я посмотрела на воду, серое небо, на этот огромный страшный и прекрасный город.

Хороший человек отдал за меня свою душу и жизнь. Просто взял и не раздумывая отдал самого себя – и сделал это не для того, чтобы я заперлась в золотой клетке светской жизни. Кайл верил, что я смогу помочь другим, что я выучусь и возьму на себя его дело.

Он видел во мне не просто пациентку, не просто ассистентку, но свою преемницу.

И я продолжу наше общее дело для того, чтобы забыть о своей боли, а как раз для того, чтобы помнить о ней.

Чтобы каждый спасенный мною пациент стал памятником доктору Кайлу Дормеру, человеку, который ушел, но останется со мной навсегда.

Ведь именно для этого даны человеку и любовь, и память.

Я повернулась и твердым шагом пошла обратно. Теперь больница Святой Варвары стала для меня и домом, и храмом.

И я собиралась служить там верно и долго.