Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

Глава 9.1

– Ваш отец, в одном из своих немногих писем с требованием улучшить условия, упомянул дату, – сухо пояснил Кайл, и в его глазах мелькнуло смущение. – Честно говоря, я не мастер в выборе подарков. И учитывая обстоятельства, это, возможно, самый неподходящий подарок в мире. Но он полезен.

Я развязала бечевку дрожащими пальцами, и в руках у меня оказалась книга. Переплет был из темной, почти черной кожи, украшенной серебряными насечками в виде сложного запутанного узора, чем-то напоминающего паутину. Страницы были пустыми и совершенно чистыми, из плотной желтоватой бумаги высшего качества.

– Это дневник? – спросила я.

– Не совсем. Это поле для упражнений и защита. Кожа пропитана составом, отталкивающим низкочастотные энергетические воздействия – случайные сглазы, эмоциональный вампиризм толпы. Серебро в узоре стабилизирующая матрица. Когда вы вносите сюда свои наблюдения, схемы, описания случаев, книга будет накапливать ваш опыт и, в какой-то мере, экранировать ваше сознание от обратных ударов. Как броня для ума.

Я перебирала страницы, ощущая под пальцами их бархатистую живую фактуру. Это был не просто подарок врача, ученого и наставника – в нем была и забота настоящего друга.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Это самый лучший подарок.

– Вряд ли, – Кайл улыбнулся в ответ. – Лучший подарок – это, наверное, какая-нибудь бриллиантовая парюра.

– Мне она точно не нужна, – сказала я искренне. – Спасибо.

Наши взгляды встретились. В серо-зеленых глазах, уставших и глубоких, плескалось что-то теплое и беспокойное одновременно. Кайл смотрел на меня не как на ученицу или ассистентку, а как на Лину, девушку, у которой сегодня день рождения.

– Есть еще кое-что, – сказал он нерешительно, что было для него крайне нехарактерно. – Если, конечно, у вас остались силы. И если это не кажется вам полным безумием после всего.

– Что? – спросила я, прижимая книгу к груди.

– Пойдемте со мной.

Доктор Дормер повел меня не в палаты и не в кабинет. Мы поднялись по узкой лестнице в самом конце коридора, о которой я и не подозревала. Она вела на небольшую плоскую часть крыши между двумя башенками здания.

Дверь открылась, и я ахнула.

Кто-то подготовил здесь настоящий пир! На старых, но чистых половиках стоял небольшой столик и два складных походных стула. На столе красовался простой и очень аппетитный ужин: холодная курица, хлеб, сыр, яблоки и бутылка темного, почти черного лимонада. Но главным был вид.

Отсюда, с высоты, открывалась панорама Лондона, тонущего в вечерних сумерках. Золотисто-розовые полосы заката цеплялись за шпили церквей и фабричные трубы, отражались в темной ленте Темзы. Воздух был холодным, чистым и пах дымом и свободой – тем самым запахом большого города, который я почти забыла, живя в больничных стенах.

– Я иногда прихожу сюда, – тихо сказал Кайл. – Когда становится совсем тяжело. И вы тоже приходите, Лина. Теперь это и ваше место.

Я не могла говорить. Подошла к парапету, положила на холодный камень ладони и вдохнула полной грудью. Я смотрела на огни, зажигающиеся в окнах, на клубы пара из труб, на темный силуэт собора Святого Павла вдалеке, и ледяная пустота внутри медленно заполнялась чем-то теплым и светлым.

– Спасибо, – снова сказала я, обернувшись к доктору Дормеру. – Это самый лучший подарок на день рождения.

Мы сели за столик. Ели молча, но это молчание было не неловким, а умиротворяющим. Кайл налил мне лимонада и слегка приподнял свой стакан.

– Ваше здоровье, Лина. И пусть следующие девятнадцать лет будут счастливыми. И еще много-много раз потом.

Мы выпили. Лимонад был кисло-сладким и очень холодным.

– Я буду записывать все, – сказала я, покосившись на подаренную книгу. – Это будет мой больничный дневник. Внесу сюда историю каждого пациента.

– Не каждого, – тотчас же предостерег доктор Дормер. – Некоторые вещи лучше не держать даже в защищенной книге. Но ваши ощущения, ваши открытия – да. Это сделает вас сильнее.

Стемнело окончательно. На небе зажглись первые звезды, а мы сидели и смотрели на город.

– Знаете, – сказала я вдруг. – Когда-то я думала, что в девятнадцать буду на балу. Или, по крайней мере, в театре. С отцом и с кавалерами.

– А теперь вы на крыше проклятой больницы с усталым доктором и холодной курицей, – закончил Кайл.

– И знаете, что? Мне здесь нравится больше. Потому что это настоящее. Потому что я делаю что-то важное. И я не одна.

Последние слова повисли в холодном воздухе. Кайл ответил не сразу.

– Да. Вы теперь не одна, Лина. Это, пожалуй, главное.

Мы просидели так еще с час, пока окончательно не похолодало. Кайл рассказал о том, как впервые попал на эту крышу много лет назад, будучи таким же измотанным и запутавшимся. Я рассказала ему о своих глупых мечтах из пансиона и как боялась не оправдать ожиданий отца.

Когда мы спускались обратно в зеленые, пахнущие лекарствами коридоры, я чувствовала себя другим человеком. Тем, который наконец-то нашел способ укорениться в жизни, а не летел по ней опавшим листком.

У двери своей комнаты я остановилась и сказала:

– Кайл… спасибо. И за подарок, и за крышу, и просто, что вы есть.

Он посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом. Потом сделал шаг вперед, поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, смахивая что-то.

– С днем рождения, Лина, – негромко произнес Кайл, и в его голосе звучало что-то такое, от чего по спине пробежали мурашки – теплое и пугающее одновременно. – Спокойной ночи.

Он развернулся и ушел, его шаги быстро затихли в коридоре. А я вошла в свою комнату, прижимая к груди кожаную книгу – самый неожиданный, самый лучший подарок в жизни.

В углу паук по-прежнему сидел в центре своей паутины. И мне показалось, что он одобрительно шевелит лапками.