Я знаю, как тебя вылечить (СИ)

3.2

Я закрыла глаза, и внутри все сжалось в комок. Счастливых воспоминаний было не так много. Рождество? Нет, слишком суетно, слишком много ожиданий отца от праздника. Поездка на море? Тоже нет – я тогда страдала от морской болезни. Первый бал? Сплошной нервный трепет и неловкость.

И когда я уже успела отчаяться, счастливое воспоминание всплыло в памяти – не грандиозное событие, а нечто очень тихое и уютное.

Вот лето, и мне десять. Я в доме нашей старой няни, миссис Брайт, в деревне. Отец уехал в месячную деловую поездку, отправив меня к ней – подальше от лондонской жары, вони и сплетен. Шел теплый, грибной дождь, мы сидели на кухне – я, миссис Брайт и ее старый, слепой пес Барни. Воздух пах свежеиспеченным хлебом с изюмом, дымком от печи и мокрой землей. Няня рассказывала сказку – не из книжки, а какую-то старую, деревенскую, немного страшную, но с добрым концом. Я, закутавшись в плед, слушала, потягивая горячее молоко с медом. Барни лежал у моих ног, похрапывая. За окном шумел дождь, а внутри было сухо, тепло и абсолютно безопасно. Никто не ждал от меня блеска, хороших манер или ума – я была просто обычной девочкой, а не маленькой леди. Девочкой, которую любили не за хорошие манеры, идеальное знание французского и отличные отметки, а просто потому, что она есть на свете.

И в тот момент я была счастлива – совершенно, безоговорочно, по-детски просто.

Теплая волна накатила на меня даже здесь, в этом ледяном склепе. Губы дрогнули в улыбке.

– Я, кажется, нашла, – прошептала я.

– Отлично. Держите капсулу, – Дормер положил холодный кристаллик мне на ладонь и заговорил монотонно, словно гипнотизер: – Закройте глаза. Погрузитесь в это воспоминание и проживите его снова во всех деталях. В запахах, в звуках, в тактильных ощущениях. Не думайте о пациенте. Думайте о том тепле. И представьте, как часть этого тепла, самый его яркий лучик, перетекает из вашего сердца в капсулу.

Это было сложнее, чем вытягивать проклятия – нужно было не пассивное восприятие, а активный дар. Я зажмурилась. Отбросила страх, холод и странность ситуации. Вернулась на ту кухню и услышала мерный стук дождя по крыше.

Увидела доброе, покрытое сеточкой морщин лицо миссис Брайт. Понюхала хлеб, почувствовала шершавый язык Барни, лизнувшего мне руку. И то самое чувство полного безмятежного покоя обрушилось на меня и накрыло с головой.

На ладони стало тепло. Я открыла глаза и увидела, что капсула засветилась изнутри мягким медово-янтарным светом. Она была теплой, почти горячей.

Доктор Дормер взял ее с моей ладони с видом ювелира, оценивающего редкий алмаз. На его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Идеально. Чистый позитивный резонанс. Теперь за работу.

Он велел мне надеть толстые меховые рукавицы, которые лежали рядом, и встать с противоположной стороны стола от пациента. Моя задача, как объяснил доктор Дормер, заключалась в том, чтобы, глядя на ледяное сердце, направлять тепло искры – мысленно вести его луч, как фонарем, чтобы Дормер знал, куда направлять свои инструменты для плавления.

Сам он взял одну из темных металлических спиц. Кончик ее начал слабо светиться тусклым красным светом, как тлеющий уголек.

– Начинаем термальное шунтирование, – проговорил доктор Дормер, и его голос приобрел странную ритмичную интонацию, почти заклинательную. – Мисс Рэвенкрофт, фокусируйтесь. Ведите свет от капсулы к самому большому кристаллу в левом желудочке. Медленно.

Я вдохнула, выдохнула, пытаясь сосредоточиться, и уставилась на тот ужасный ледяной сталагмит, росший внутри сердца. Представила, как теплый янтарный свет из капсулы в руке Дормера тянется тонкой невидимой нитью.

– Ведите, – снова сказал доктор, и я повела взглядом от капсулы к кристаллу.

Дормер двинул спицей. Он не касался тела – водил раскаленным кончиком в воздухе, в сантиметре над кожей, повторяя траекторию, которую задавал мой взгляд. Там, где проходил кончик, иней на коже таял, обнажая синевато-бледную плоть. А внутри, в глубине, самый кончик ледяного шипа начал размягчаться – не таять каплями, а именно размягчаться, терять четкие границы, становясь мутным, как подтаявший лед.

Это было гипнотизирующее зрелище, страшное и прекрасное одновременно – работа ювелира, творящего на живом замерзающем материале.

– Хорошо. Теперь следующий. Меньший, у верхушки, – команды доктора Дормера были тихими, но четкими.

Мы работали почти час, медленно и кропотливо. Мой взгляд вел раскаленную спицу от кристалла к кристаллу. Иногда доктор Дормер просил меня усилить тепло – и я изо всех сил погружалась в летнее воспоминание, запах хлеба и звук дождя. Тогда янтарный свет капсулы пульсировал ярче, и лед подчинялся.

Но чем больше льда мы плавили, тем холоднее становилось в комнате. Высвобождающаяся энергия холода витала в воздухе, оседая инеем на наших ресницах и волосах. Я дрожала всем телом, несмотря на рукавицы и теплый халат. Руки Дормера, державшие инструменты, оставались спокойными как скала, но я видела, как мелкая дрожь пробегает по его телу под тонкой тканью сюртука.

Наконец, последний, самый маленький кристалл в правом предсердии потерял свою остроту и растаял.

– Теперь имплантация, – проговорил доктор, и его голос звучал хрипло от напряжения. Он отложил спицу и взял странный инструмент, похожий на длинный тонкий пинцет с закругленными концами, и аккуратно поместил в него светящуюся капсулу. – Мисс Рэвенкрофт, вам нужно будет подсветить путь. Направьте все ваше внимание на точку здесь, – он свободной рукой указал на участок груди чуть ниже и левее самого сердца. – Представьте, как там появляется теплое, пульсирующее пятно, это место для искры.

Я собрала последние силы. Воспоминание уже потускнело, стало далеким, но его суть, запертая в капсуле, отзывалась внутри меня слабым эхом. Я сфокусировалась на указанной точке, представляя, как там загорается крошечное доброе солнышко.

Доктор Дормер приставил кончик пинцета к коже, и плоть расступилась, как вода, позволив блестящей капсуле мягко погрузиться внутрь. На поверхности не осталось ни ранки, ни шрама, только слабое янтарное свечение, просвечивающее сквозь кожу на мгновение, а затем угасшее.

Как только капсула заняла свое место, что-то изменилось. Ледяной свет, исходивший от сердца лорда Фэйргрэйва, дрогнул. Мерцание кристаллов, которые мы не до конца расплавили, стало менее агрессивным, а сердцебиение участилось. С раз в тридцать секунд – до раза в двадцать, пятнадцать, десять.

Ритм был еще ненормально медленным, но это уже был ритм живого человека, а не заведенных ледяных часов.

От тела больше не пронизывающий могильный холод. Иней на стенах перестал нарастать.

Доктор Дормер отложил инструмент и, впервые за всю операцию, позволил себе опереться о край стола. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта клубами.

– Все. Шунт установлен, – выдохнул он. – Искра будет пульсировать в такт собственному сердцу, и оставшийся лед постепенно оттает. Это займет недели, может, месяцы, но процесс пошел.

Я не удержалась и тоже облокотилась о холодную стену, чувствуя, что ноги подкашиваются. Измотанность была тотальной, не только физической, но и какой-то душевной – как будто я отдала кусочек своей жизни незнакомому замерзшему человеку.

Вдруг лорд Фэйргрэйв пошевелил пальцами. Лед на них осыпался, как хрупкое стекло. Потом его веки дрогнули. Он не открыл глаза, но из его полуоткрытых губ вырвался тихий, хриплый звук.

И в этом стоне была настоящая боль, которая прозвучала в первый раз. Боль, которую он теперь не прятал.

Доктор Дормер внимательно посмотрел на лорда Фэйргрэйва, затем кивнул.

– Отлично, защита ломается. Теперь придется прожить свое горе, – произнес он. – Он справится.

Ко мне подступила странная смесь чувств: облегчение, опустошение, гордость и легкая иррациональная зависть к тому, что частичка моего счастья теперь навсегда останется внутри этого человека.

Дверь в ледяную палату скрипнула. Вошла медсестра, весла одеяла с подогревом.

– Доктор, вас срочно ищут в приемном покое, – сказала она, бросая на меня быстрый оценивающий взгляд. – Женщина, истерический паралич после семейной ссоры. Подозревают Петрификацию гнева.

Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, потом выпрямился, снова превратившись в собранную невозмутимую машину.

– Приготовьте палату номер семь. Мисс Рэвенкрофт, идемте. Отдыхать будем потом.

Он уже повернулся к выходу, но я не двинулась с места. Смотрела на лорда Фэйргрэйва, на слабое, едва уловимое пятно тепла там, где под кожей лежала искра с моим воспоминанием.

– Доктор Дормер, – позвала я тихо.

Он обернулся, слегка подняв бровь. Доктор Дормер не показывал недовольства, но я все равно ощутила его тени.

– У меня останется мое воспоминание? Или оно ушло навсегда?

Доктор замер, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие и понимание.

– Никуда оно от вас не денется, мисс Рэвенкрофт, – снисходительно объяснил он. – Вы отдали не само воспоминание, а его эмоциональный отпечаток. Чувство абсолютного счастья станет немного слабее в вашей памяти. Потускнеет.

Я кивнула и пошла за доктором Дормером в зеленые коридоры, навстречу новой пациентке. Тело было тяжелым и чужим, в висках стучало, но внутри, рядом с усталостью и опустошением, теплился маленький упрямый уголек.

Я сделала важное и нужное дело. Я снова помогла человеку – и отдала бы все свои счастливые воспоминания, чтобы и дальше спасать людей.

Возможно, доктор Дормер так и поступал. Иначе, куда подевались все его счастливые воспоминания?