Ворон, который меня пленил

Глава 5. Не все пропало?

Каждая строчка должностной инструкции звучала как приговор.

Максимальное количество посылок, которое может взять вестник — две, вне зависимости от веса.

Вестники не имеют права выбирать посылки. Приемщица отвечает за равномерное распределение посылок между вестниками.

Книга учета заполняется исключительно приемщицей бюро. Вестники ставят росписи только в описи.

Все. Горло сдавили железные пальцы паники. Стоя одна в опустевшем бюро, я схватилась за край стола и некоторое время просто дышала. Даже толком не могла видеть: в глазах расплывались разноцветные круги, а ребра сжимало такое страшное ощущение свершившейся непоправимой ошибки, что дышать получалось только маленькими глоточками.

Я попыталась посчитать количество своих ошибок. Сколько вестников взяли по три отправления? Четверо… Сколько вестников выбирали, что брать? Почти все, кроме Илия, которому на вид было все равно, что и куда. Сколько расписывались в книге учета? Все, кроме вредного двенадцатого.

А ведь я и письма не рассортировала.

По самым скромным подсчетам количество моих ошибок переваливало за несколько десятков. Если в розницу считать, оптом — меньше. Но это не успокаивало.

Я уронила инструкцию на стол и шатаясь прошла на балкон. Судя по солнечным часам, шел второй час первого рабочего дня.

…судя по всему, последнего тоже.

Солнце пригревало по-весеннему тепло, а на душе у меня царила смертная осень. Нет, не работать мне здесь. Аний меня не просто уволит, а еще и опозорит. И не возьмут меня никогда и никто, будут из уст в уста передавать историю про глупую Касию, которая назвалась образованной, а сама перепутала и испортила всю работу бюро в первый же день. А я с позором вернусь домой и выйду замуж за того, кто предложит. Или просто буду стареть в одиночестве, слушая за спиной, про долгосидку. Или буду бесконечно выплачивать с убытка — ведь я наверняка наработала на штрафы. Посылки-то у вестников только ценные и бесценные, простые грузы возят в телегах и на спинах по городу. У Воронов же сверхважные бумаги, деньги, наследства, дорогие вещи… Одних драгоценностей сегодня переправили несколько пригоршней. А если кто-то из тех, кто взял по три отправления, не донесет хоть одно? Кого сделают виноватой?

Меня.

Пропало, все пропало… Что же я наделала…

А если пронесет, и Аний не уволит… Вестники вернутся и… Они меня уже терпеть не могут, особенно те, кому не достались легкие письма. Каждый день презрением обливать будут… Мелькнула соблазнительная мысль все бросить, улететь, спрятаться.

И я ей поддалась.

Оттолкнувшись от земли, я обратилась в птицу, взмахнула крыльями. Солнечные лучи подсветили маховые перья, которые стали казаться еще рыжее, попутный ветер с готовностью взял на руки мое изменившееся тело, приподнял и… Стянутое паникой горло отпустило. Я задышала, раскрыв клюв. Взмах крыльями, еще один.

Ветер, посвистывая, летел рядом.

— Ничего, — весело шептал он. — Ничего.

Я поднималась все выше. Черная башня почтового бюро превратилась в крохотную точку, а пешие фигуры, копошившиеся на улицах, стали муравьями, которых можно придавить лапой за раз. Большой город утих, став маленьким и незначительным. В ушах зазвучало только низкое пение неба и тихое посвистывание моих перьев в такт движениям.

Куда теперь? Искать другую работу?

Голова уже прояснилась.

Работа приемщицей считалась не то, чтобы почетной… Она подходила для грамотных женщин, которым не нужно следить за домом, ухаживать за мужем и детьми. В список идеальных кандидаток входили вдовы, пожилые или травмированные, а также бесперспективные старые девы. Я подошла Анию, пусть пока и не входила ни в одну из категорий.

Хотя еще немного, и категория старых дев моя.

Дома, за которым надо следить, у меня не предвиделось. Дети, судя по всему, не близко. Делать что-то надо. А выбора у женщины не так много — если замуж не идешь и некому обеспечивать, либо вечно готовь, либо вечно убирай, либо вот, сиди на бумажной работе.

А если, я не могу работать на приеме, то, что я могу?

Задавая себе вопрос за вопросом, я вспомнила, что оставила в подсобке плащ и обед.

Ни то, ни другое не было особенно ценным, но развернулась я, почти не думая, и уже через несколько минут второй раз за день приземлилась на балконе почтовой башни.

Пустое бюро смотрело на меня настороженно. Половицы поскрипывали вопросительно.

Я опустилась в потертое кресло. Поставила перед собой книгу учета, должностную инструкцию, посмотрела на обе и вздохнула.

Что там двенадцатый говорил про вес посылки? И про какой прочерк упомянул?

Я открыла инструкцию.

Насчет прочерка выяснилось быстро.

Получив письмо (-ма), вестник указывает приемщице предполагаемое время возвращения. Если вестник не рассчитывает вернуться в тот же день, ставится прочерк.

Бегло просмотрев подписи Воронов, я обнаружила, что сегодня большая часть вестников вернется. И возвращение Воронов было весьма кстати, потому что у меня осталось еще восемь неформатных посылок. С отвергнутым камнем — девять.

А количество вестников, которые должны были вернуться — шесть.

Девять или восемь против шести.

Покусав губы, я пододвинула к себе однолапые весы.

Впереди полдня, сбежать еще успею.

А ну-ка…

С весами я возилась долго, бесконечно передвигая подвижную гирю по шкале, сверяясь с картой и с инструкцией.

Максимальный вес обычной посылки — пять единиц. Вес камня четыре с половиной единицы. Но максимальный вес посылки рассчитывается в зависимости от дальности полета. Если дальность следования больше одного крыла, вес посылки должен составлять полпроцента от веса вестника, но не больше трех единиц. Вредный двенадцатый оказался прав.

Четыре с половиной единицы…

Значит ошибка снизу, на приеме.

Я тщательно взвесила каждое из оставшихся отправлений, примерно прикинула расстояния и не нашла ничего предосудительного. Затем слетела вниз вместе со спорным камнем. Отправлять его на подъемнике с запиской мне показалось невежливым. Я решила отдать камень Данае лично. Заодно и познакомиться.

Пешего входа на мое рабочее место не существовало — бюро находилось над первым этажом почты и к нему не вела ни одна лестница. Их просто не существовало. Вход с балкона предназначался только для рода Воронов. Посещение даже пеших великородных любого ранга не предусматривалось. А уж людей тем более.

Парадный же вход на почту был открыт всем.

Я вошла внутрь и огляделась.

Просторный зал освещало солнце из нескольких огромных окон. На полу матово блестела серая каменная плитка, светлые стены украшали доски с объявлениями, стенды с почтовыми тарифами и портреты неизвестных мне почтальонов. Я узнала только одного — Китея Безногого, жившего весен триста назад. Китей был безродным пешим почтальоном, который шел через лес и встретился с медведем. Та встреча закончилась плачевно — Китей лишился ноги. Но он все равно ухитрился доползти до пункта назначения и доволок заляпанную кровью сумку с письмами. На полотне художник изобразил как раз этот момент. Окровавленную сумку из руки обессиленного героя принимала сразу дюжина оборванных селян, простирающих к раненому руки.

— Ох!

Какая-то женщина шарахнулась от меня, прилипнув к стене. Пусть прошло больше двадцати лет после Черного года, воронорожденных все еще побаивались и сторонились. В ответ я сделала вид, что не заметила реакции. Быстро миновала несколько столов, за которыми что-то усердно писали сразу несколько горожан, прошла мимо ругающейся в очереди крупной женщины с огромным мешком, в котором что-то хрюкало, увернулась от Быка, тащившего сундук к столу приема, и прошла в отдельную зону, огороженную аркой. На арке значилось:

Важное. Срочное. Ценное.

Под надписью был изображен ворон, распахнувший крылья.

Наша.

Стоило только шагнуть за арку, как обстановка неуловимо менялась. В воздухе чувствовался сложно-уловимый аромат важности. Очереди не было. Оно и понятно — услуги вестников стоят недешево и подходят не всем. Большинство пользуются обычной пешей или грузовой почтой.

Невольно приосанившись, я подошла к приемщице, одиноко восседавшей за единственной стойкой на высоком стуле. Человеческая женщина выглядела необычно — взрослая, но маленькая, как будто укороченная: детские ручки, ножки, коренастое тело, украшенное непропорционально большой головой с высокой прической.

Я знала, что порой рождаются такие дети, но лично никогда не видела. Стараясь не слишком пялиться, обратилась к женщине аккуратно.

— Доброго дня. Где я могу найти Данаю?

— Это я, — она улыбнулась, показывая чуть кривоватые зубы. Но эта особенность ее не портила, даже придавала прелести. Лицо у женщины было миловидным, почти кукольным.

— Касия, — представилась я.

Она непонимающе сморщила лоб.

— Сверху, — я ткнула пальцем в потолок.

Лицо Данаи озарило понимание.

— А! Лада!

— Да нет… — настала моя очередь поморщиться. — Лада умерла… От старости. Я ж говорила вам. Не помните? Я Касия, работаю вместо Лады…

Говорить от имени бюро, имея крупные сомнения в завтрашнем дне, было непривычно, даже неловко, но я скрыла эмоции. Не пристало Ворону показывать чувства чужим.

В ответ глаза Данаи изумленно округлились, а рот открылся, став похожим на кружок кренделька. Я осознала, что все мои недавние объяснения прошли зря.

— Умерла?!

— Да, к сожалению. Время пришло, — сочувственно произнесла я.

Даная удрученно замолчала. Она была человеком. Читать мысли я не могла, но эмоции ощущала. От женщины горчило недоверием, сожалением, немного страхом, но не печалью.

— Вы были хорошо знакомы? — из вежливости спросила я.

— Нет, не так хорошо, — она покачала головой. — Больше через шахту переговаривались. По работе все. Жалость-то какая… Много лет я ей каждое утро письма поднимала. Добрая женщина была.

Я вспомнила ее утренний вопль «чтобы ты преставилась», и сдержала усмешку.

— Да… — согласилась я.

Отдавая дань почтения ушедшей, мы помолчали. Я печально сложила руки, посмотрела в пол. По нему медленно полз невесть откуда взявшийся жук. Даная обратилась ко мне первой.

— А вы, миса, значит за нее будете…?

— Да. Касия, — в очередной раз повторила я имя, надеясь, что хоть сейчас запомнит.

— Только не читайте!

Даная вдруг закрыла голову руками, как будто защищаясь.

Защитный жест, как и возглас, был мне понятен. Все опасаются Воронов: боятся, что прочтут сокровенное. Да только мало кто понимает, что среди вестников бюро нет всеведущих. Те, кто способен читать мысли, работают не на гражданских и не летают с кружевами между городами. Ведающие — птицы гораздо более высокого полета. А всеведущие и подавно.

— Ну что вы… Это не моя работа, — успокоила я ее и решительно перешла к делу. — Тут вышла неприятность…

Я показала ей «ценную руду».

— Это отправление не соответствует положенному весу. К сожалению, мы не можем его принять.

Не хотелось предъявлять претензии и ссориться с коллегой, поэтому я говорила аккуратно, не давила.

Успокоившись, что ее не прочитают, Даная отняла руки от лица и огорченно уточнила:

— Не соответствует?

— Да. Оно выше, чем надо для этого расстояния. Понимаете, вестник…

Даная внезапно жалостливо сморщилась и быстрым шепотом заговорила, враз сокращая почтительную субординацию между человеком и великородным до дружеской.

— Касия, милая, — она перешла на «ты», — да понимаю я! Я это, я… Большая голова выросла, но глупая. Ошиблась я. Не посмотрела на карту, взяла, а потом уж поздно было. Сглупила… Что делать-то теперь?

Женщина вздернула короткие ручки к потолку. Жест при ее сложении казался бы потешным, если бы содержание речи.

— Что делать? Если верну, у меня за ошибку вычтут, а мужа у меня-то и нет, второго потеряла недавно… Детишек сама ращу, как могу. Платье последнее. Деньги мне до крови из горла, вот как нужны… Нельзя терять. Помоги, Касия!

Я замялась. Кукольно-круглые глаза маленькой женщины уже наполнились слезами. Чувствуя, как меня накрывает сострадание, я все же отрицательно покачала головой.

— Боюсь, что не…

— Помоги… Штраф большой будет, а это заработок за две недели. Как жить-то? Я на колени встану, хочешь?

Она вдруг начала слезать со стула.

Смутившись, я замахала руками и даже отступила.

— Нет, нет! Не надо, Даная, ну что вы! Не надо на колени!

Сострадание уже перевесило страх. На своей шкуре познав нужду, лишить женщину с детьми средств к существованию я не могла.

— Хорошо, — вынужденно согласилась я, еще понятия не имея, как буду выкручиваться. — Хорошо… Я что-нибудь придумаю.

Она рассыпалась в благодарностях. В бюро я вернулась обнимку с тем же камнем. Теперь надо было спасать не только себя, но и Данаю.

Все-таки девять посылок против шести.