Первая. В тени государевой

Глава 48

У нас слишком мало времени на разговоры, так что я сразу волоку дрожащего Славика к реке. Он ужасно замерз, вот заодно и согреется.

Ходьба слегка успокаивает брата, и, отогревшись, он начинает рассказывать:

– Ты представляешь, какие сволочи, Олька? Только я вышел за этой поганой козой, так меня сразу хоп – и в машину! Мешок на голову и везут! «Пикнешь – убью»!

– Долго ехали? – спрашиваю я.

– Ужас, – кивает Славик, и, споткнувшись, чуть не растягивается на припорошенной снежком дороге. – Жуть сколько!

Он рассказывает, как они ехали и ехали, Славик и два мужика, один на переднем сиденье и второй на заднем – и мне становится ясно, что проверкой денег и подсовыванием записок никто и не заморачивался. Славика просто схватили и повезли в эту базу на озере Шамшадин. А я еще думала, как они успели так быстро обернуться туда и обратно? Все просто: записку про озеро отдали обитателю ближайшего к пристани дома утром, а выкуп был нужен лишь для отвода глаз. Скорее всего, его собирались забрать на обратном пути – или не планировали забирать вообще.

– А потом, представляешь, Олька, они меня привезли – а там гроб! Вон тот! И они… они… – голос Славика снова срывается. – Они сказали, что я буду работать на них!.. Что они положат меня в гроб, но тут будет много воздуха, и мне ничего не грозит. Они… они сказали, что не хотят меня убивать, что просто сверху немного присыпят землей, для виду. А потом ты придешь и откроешь. Но за это я должен буду помогать им бороться за свободу. Ну, здесь, в империи. Как они помогают. Против всяких плохих.

– Каким образом? – мрачно спрашиваю я.

– Не знаю, я не стал слушать. Я… я сказал, что они все выродки и трусливые предатели, и еще много чего. А они сначала… сначала просто говорили, что я ничего не понимаю, и что зря слушаю тебя и Степанова… а потом избили и засунули в мешок. И… – брат всхлипывает, – и столкнули в яму. Я хотел вылезти, но там был мешок, и земля… она была везде, понимаешь? Я… я сначала не мог дышать… а потом… ну, я ждал, что все, задохнусь. Но нет, я просто лежал. И…и земля была мягкая, я мог дышать… и, представляешь, я услышал, что ты идешь! Узнал по шагам.

– Представляю, Славик. Ты молодец. А эти ублюдки, они получат. Мне только надо…

Слова «добраться до светлости» застывают в горле, когда передо мной снова открывается вид на реку Белую. Такую же скованную тонким ноябрьским льдом. Да, я тут что-то морозила, и где-то, конечно, остался лед, только это все равно небезопасно, и надо делать все заново.

Только теперь это тяжело.

Дар откликается с трудом, и к середине реки я понимаю, что иду только на упрямстве. Только потому, что не могу отпустить, иначе мы со Славиком точно провалимся под лед.

Степанов как-то рассказывал, как ощущается выгорание: сначала ты понимаешь, что магия отзывается все хуже и хуже. Потом восприятие меняется: ты чувствуешь себя не проводником, не кем-то зовущим, а просто опустошающимся сосудом. Именно тогда тебе становится плохо на физическом уровне: накатывает головная боль, знобит, начинается носовое кровотечение – самый первый признак подступающего выгорания – подступает слабость, как после долгой болезни. Но тут еще можно остановиться и отдохнуть, с самим Степановым так бывало не раз. И колдовать можно, правда, получается это хуже, и нужно восстанавливаться несколько дней.

А если не останавливаться, продолжать колдовать, наступит последняя стадия выгорания. Та самая, после которой магия может вообще не вернуться. Или вернуться ослабленной, как у самого Степанова в тот раз, когда он потратил весь дар электричества, спасая людей.

«Знаете, как это будет? Вы это точно не пропустите, Ольга Николаевна. И не перепутаете ни с чем. На последней стадии вы будете ощущать, что выжигаете магию из своей крови».

И, кажется, теперь я понимаю, о чем он.

Мелькает мысль – была бы другая вода, с минералкой мне легче. Была бы другая погода, а то сейчас потеплело, и река подо льдом бурлит, не хочет спать. И будь у меня хоть немного отдыха. И не лед, он в тысячу раз сложнее, чем шторм.

Лед – это светлость, а мне проще сделать бурю. Но не сейчас – вода же течет, и надо идти.

Надо.

Надо вытаскивать всю силу, всю магию из собственной крови, выплескивать все до конца. Сначала. А потом, последние метров двадцать – и выжигать.

Пульс стучит в висках, и я едва слышу слова Славика: брат пересказывает мне все подробности, все короткие разговоры, которые он слышал в дороге. Торопится, чтобы ничего не забыть, не упустить. А я слушаю его и прошу лишь не отходить далеко, чтобы не рухнуть в воду, он же и так слишком замерз в холодной земле.

Последние метры! Славик тащит меня, перекинув мою руку через свое плечо. Я еле-еле перебираю ногами и падаю, добравшись до берега.

В глазах темнеет, колени подгибаются.

Сил нет. Вообще никаких. Только бесконечная усталость.

–…дык это ты – брат? А чего с ней? Хотя ясно, чего, вот так по реке скакать… эти маги!..

– Угу. Я Слава. А вы?

Я открываю глаза, заставляю себя сосредоточиться на действительности и вижу, как Славик общается с тем самым мужиком, который передавал записку. Тот все-таки притащил брата с машиной, и теперь нас отвезут домой.

Оказываюсь на заднем сиденье раньше, чем вспоминаю об осторожности. Вернее, не так: я вспоминаю про эту самую осторожность, когда уже чуть-чуть прихожу в себя. Но ничего не делаю, только нащупываю пистолет в кармане – все, на месте.

За пару улиц до дома меня осеняет: нам не сюда, а в центр! Искать Степанова, выяснять, что с ним! Только Славик об этом не знает, я же не успела рассказать.

Брат выглядит измученным и уставшим, и я понимаю, что его все-таки надо оставить дома. Спустя пару минут мы уже тормозим у дома кормилицы. Короткие слова благодарности, и машина уезжает до того, как я успеваю попросить их подождать и довезти меня до центра.

Ладно, плевать.

Сейчас мне все равно нужна передышка. В таком состоянии много не навоюешь.

Захожу домой, передаю брата в объятия кормилицы, и, коротко обрисовав ситуацию как «Славика пытались похитить ради выкупа, но теперь все хорошо, он спасен и с даром земли», иду в уборную. Умываюсь, пью воду из-под крана и все остальное, по списку. Короткая передышка возвращает силы, но только физические. Вода – я пробую – не откликается.

Забавно, но мне, кажется, наплевать.

Марфуша за дверью охает, ахает, костерит Зорьку на чем свет стоит. Это даже забавно, потому что у меня убежавшая коза где-то в конце «черного списка», а у нее это зло номер один.

Когда я выхожу на кухню с намерением найти какой-нибудь вчерашний пирожок и идти (ползти) с ним в центр, кормилица внезапно сует мне в руки сложенный вдвое лист бумаги:

– Оленька, тут господин Степанов заходил с другом. Сожалел, что вы разминулись, и просил передать, что возвращается в Петербург. И вот.

Вернувшиеся силы внезапно заканчиваются. Падаю на скамейку и дрожащими руками разворачиваю письмо. Почерк Степанова нельзя не узнать. Только строчки отчего-то расплываются перед глазами. Не успела! Все-таки не успела.

Нет, надо собраться. Взять себя в руки. Ничего еще не кончено ни для меня, ни для…

– Так, Марфа, а «с другом» это с кем?

– Какой-то Феликс. Я его никогда раньше не видела, Оленька.

Ага, понятно. Юсупов. От мысли о том, что именно эту сволочь нужно благодарить за то, что мы «разминулись», меня снова начинает трясти – но уже от злости.

Вытираю глаза и читаю:

«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно. Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения. Господи! Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом. Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся. Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать. Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком.

Спасибо за все,

Степанов М.А.»