Первая. В тени государевой

Глава 8

– Ольга Николаевна, это всего на год! – смеется светлость. – Вы же были дважды помолвлены с Боровицким и знаете, что в этом нет ничего страшного!

Если пару минут назад Степанов казался серьезным, то теперь он откровенно веселится. А я нервничаю! От того, что мне предложили помолвку! Заявив при этом, что него как для дворянина сложившаяся ситуация категорически неприемлема, и он видит два варианта решения проблем: либо помолвка, либо вызывать всех обладателей длинных языков на дуэль без разбору. Но второй вариант неудобен из-за того, что они в Петербурге, а он на Урале.

– Михаил Александрович, я даже не знаю, – смущенно отвечаю ему. – Может, проще не обращать внимания?

– Нет. Это унизительно, если не для вас, то для меня, – секунда металла, а потом голос Степанова снова становится привычно-мягким. – К тому же, позвольте напомнить, вы же сами не молчите, а тащите всех недовольных к ближайшему фонтану.

Светлость обещает, что условия будут нормальными, без сюрпризов. Расторжение в любой момент по инициативе любой стороны. Зато перестанут болтать, и я хотя бы смогу заходить к нему в палату через дверь, а не через окно. И в морг, если потребуется.

– Кстати, а вам хотя бы сказали, что я приходила?

Степанов мрачнеет на глазах, тянется за водой.

– Ни единого слова, Ольга Николаевна. Хотя вчера вечером я видел и главврача, и еще невесть кого. Не знаю, почему они решили не говорить. Вчера был тяжелый день, я чувствовал себя хуже, чем сейчас, и, наверно, они не хотели волновать. Зря, конечно, так было бы легче. Даже просто знать, что вы тут.

Наверно, ему было паршиво лежать в палате и чувствовать себя забытым в чужом городе. Даже без возможности написать друзьям, близким – ему сказали, это небезопасно.

Небезопасно!

Давать палату, в которую могу залезть даже я, вот что небезопасно. Неудивительно, что он, как очнулся, попросил принести из дома его оружие. Тут, кстати, пошла навстречу именно полиция. А вот писать кому-то не разрешили. Сказали, только членам семьи, а с этим у светлости как раз небольшие проблемы.

– Вы сможете приходить сюда, – повторяет светлость. – И сможете нормально объяснить, кем вы мне приходились, если до меня все-таки доберутся.

Он имеет в виду – если его убьют. Светлость знает, что я это точно не оставлю как есть, и даже не пытается отговаривать. О нет! Ему хочется вызвать в палату нотариуса и составит соглашение о помолвке, вот неймется ему! А меня все устраивает как есть. Да, так было бы удобнее, но, как это не банально, кто знает, как оно повлияет на отношения со светлостью? Я точно знаю, что он не собирается жениться ни на мне, ни на ком-то другом, пока существует угроза, что с новой женой случится то же, что и с предыдущими. А ну как начнет от меня шарахаться?

В старой жизни я сталкивалась с мужчинами, бегающими от брака. Они, конечно, совершенно не походили на светлость, и у них не было настолько веских причин. Ну, в виде четырех, пяти, или сколько там погибших во время покушений на него жен. Но все же мне совершенно не хочется терять близкого человека таким нелепым образом.

Но довод с моргом, конечно, почти убеждает.

Светлость видит мои колебания, осторожно берет за руку, переплетает пальцы с моими:

– Хорошо, Ольга Николаевна. Последний… предпоследний аргумент. Вы же не хотите страшно оскорбить меня отказом, сравнив с Боровицким в пользу Боровицкого?

Вот как? Как тут отказываться? Довод одновременно нелепый и железобетонный. Во-первых, это смешно, а, во-вторых, глупо считать, что я сохраню нормальные отношения со Степановым, фактически заявив, что предпочитаю Никитушку!

– Ну все, все, убедили! Это серьезней, чем морг! Кстати, а почему «предпоследний» аргумент, какой был последний?

Светлость торжествующе улыбается и подносит мои пальцы к губам. Легко касается и отпускает:

– Пожалуй, я не скажу. Приберегу это на тот случай, если вы передумаете у нотариуса. Кстати, сейчас все проснутся, и я попрошу, чтобы его пригласили.

Не знаю, что насчет этого думает светлость, но я по-прежнему ощущаю себя немного не в своей тарелке и тороплюсь попрощаться. Мы договариваемся, что я приду в приемные часы, а Степанов к тому времени обсудит все с главврачом. И что меня надо пускать, и все, что он в принципе думает по этому поводу.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, не в окно, – тревожно говорит светлость. – Еще не хватало, чтобы вы свалились. Просто выйдете через дверь. Если вас увидят и попробуют что-то высказать, отправляйте ко мне.

Как бы не так! Дверь заперта снаружи. Очевидно, из соображений безопасности – хотя для меня это странно. А если больному, например, станет плохо? А еще мелькает мысль, что вместе со странным расположением палаты это даже как-то и подозрительно. Ну зачем, зачем закрывать дверь? Чтобы жертва не успела сбежать, если к ней залезут в окно? Или как?

– Я просил другую палату, но сказали, что мест нет, – с сожалением отвечает светлость. – Я бы предложил постучать и позвать кого-то, но не хочется причинять неудобство другим пациентам. До семи утра не так много времени, может, вы просто подождете здесь?

Смотрю в окно – уже рассвело – потом на светлость в постели. Сдается мне, он и до того, как я полезла в окно, не спал, раз услышал.

– Хорошо, но давайте мы выключим свет, и вы попробуете заснуть. А я пока почитаю газеты, которые вам принесли.

Светлость согласен на все, лишь бы я не свалилась. Мне кажется, он подсознательно хочет посмотреть на лица больничного персонала, который придет открывать дверь.

Я беру газеты и выключаю свет. Темновато, но, если сесть на подоконник, терпимо. Светлость сворачивается в постели. Он думает, все? Совсем нет! Мы не закончили обсуждать покушение.

Да, он подтвердил, что все было примерно так, как я описала, с той лишь разницей, что он услышал шум на веранде – но, дурак, не придал этому значения! Все мысли были о бирском маньяке, убивающем девушек. Лица нападавшего светлость не рассмотрел, запомнил только крупное телосложение, высокий рост и устойчивость к электричеству, так что для следствия он почти бесполезен.

Только это еще не все.

– Михаил Александрович, скажите, а что насчет книги? Зачем вам понадобилась «Война и мир»?

Он что-то отвечает, чуть слышно, и я оставляю газеты на подоконнике и снова подхожу к кровати. Степанов лежит на боку, положив локоть под голову, и смотрит на меня:

– Не поверите, масонов искал. Увидел на доме похожие знаки и хотел сверить. А у Толстого были целые масонские главы, ну, там, где Пьер Безухов хотел к ним прибиться.

– Масоны, – я сажусь рядом со светлостью и повторяю. – Масоны. Это вообще нормально для этого мира? Как вы считаете?

Светлость тихо смеется, протягивает руку. Его пальцы скользят от моего локтя к запястью, на секунду сжимают и отпускают:

– Знаете, мои предыдущие помолвки никогда не начинались так… необычно. Ольга Николаевна, я очень прошу вас, будьте осторожны. Конечно, моим невестам никогда ничего не угрожало, только женами, но… пожалуйста. Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.