Первая. В тени государевой

Глава 36

Тишина длится всего секунду или две, потом я слышу повторный вопль Фаниса Ильдаровича, нецензурный и чуть-чуть на башкирском.

– Ольга, в сторону! – а это уже светлость, живой, и я падаю, не думая, словно уворачиваюсь от пули.

Грохот выстрела!

Да, и верно, от пули! Рома!

Первую пулю он выпустил в светлость, даже не целясь, и, конечно, не попал. Степанов шарахнулся с линии огня сразу после моего крика про «застрелю», в него на дуэльной дистанции так почти невозможно стало попасть.

А потом Аладьев хватается за второй пистолет. Секунды на то, чтобы вытащить из кармана, прицелиться и выстрелить, но мне хватает, чтобы упасть, прокатиться по траве, пачкая платье.

Как светлость понял, что Аладьев продолжит стрелять? Или это было наитие? «Так не доставайся же ты никому»? Неважно!

Я пытаюсь целиться из положения лежа, но Аладьева сносит воздушный поток – Фанис Ильдарович выбивает оружие у него из рук. Рома взывает к воде, я вижу, как его скрюченные пальцы тянутся к роднику Солянке, но сделать что-то он не успевает – следователь сшибает его с ног. Короткая схватка – и все стихает.

– Не ранены? – кричит Фанис Ильдарович нам со светлостью. – Ну?

– В порядке, – Степанов откликается первым, подходит, чуть-чуть прихрамывая, видно, все же немного ушибся. – Ольга Николаевна?

Я выбираюсь из кустов и докладываю, что все в порядке. Ну, кроме того, что Роман Аладьев у нас масон и потенциальный убийца.

Там, во-первых, следы от кольца. То, что помогло мне собрать все в кучу все подозрения и понять, что нужно действовать. Зачем ему, скажите на милость, снимать кольца перед поездкой в Бирск? Только если они не масонские. Народ у нас непуганый и несмотря на формальные запреты самих лож всю атрибутику носит открыто, но у светлости к масонам повышенное внимание.

Во-вторых, те самые странности с источником информации о моей помолвке. Я думаю, Рома о ней знал, а Славика в Москве расспрашивал для отвода глаз. Отсюда же поцелуй на вокзале. Ну какой нормальный влюбленный полезет с поцелуями к девушке, с которой ты плохо расстался и которая, как ты знаешь, помолвлена с другим? Я уверена, это была провокация, рассчитанная на то, что светлость прямо там вызовет его на дуэль. Но вместо дуэли Аладьев получил по морде от меня, и вопрос с сатисфакцией от Степанова как-то даже не возник. Все ограничилось расспросами про Онегина.

В-третьих, странное отношение Аладьева к объекту своей «безумной страсти». Это я скромно имею в виду себя. Он не искал встречи со мной в Бирске, и не подошел ко мне, даже когда мы почти столкнулись в институте. Да он с Марфушей общался больше, чем со мной! Это что, любовь?

И, в-четвертых, странное состояние Марфуши. Ладно, у нее давление подскочило во время беседы, но потом, я заметила, ее явно потянуло в сон. Днем и в стрессовой ситуации! Жаль, я слишком нервничала, чтобы обратить на это внимание. Подумала про это только сейчас.

Говорю сбивчиво, но меня серьезно выслушивают и светлость, и Фанис Ильдарович. Рома, может, тоже слушает, но он лежит лицом вниз, вдавленный в траву ногой следователя, и по нему это непонятно.

Мы со Степановым отходим чуть в сторону, чтобы не мешать.

– Михаил Александрович, а почему такой выбор секунданта? – вполголоса спрашиваю я. – Вы тоже что-то заподозрили? Или на всякий случай?

– Заподозрил, да, – отвечает светлость, наблюдая за тем, как следователь приподнимает молодого человека и заковывает в наручники. – Правда, потом я увидел, как он нервничает, и подумал, что ошибся. Решил не рисковать и выстрелить в воздух. Но изначально меня насторожило предложение дуэли без секундантов. Поэтому я и попросил Фаниса Ильдаровича поприсутствовать. Сказал, что у него на подшефной скоро появятся новые трупы, и он любезно согласился.

– Не стоит благодарности, я тут как частное лицо, – с легким смущением произносит следователь. – У меня отгул. Ну, молодой человек, что вы тут учудили?

Фанис Ильдарович почти нежно отряхивает Аладьева от травы и отступает на шаг. Мой бывший жених нервно жмет плечами. Кажется, он еще не понял, что оказался в наручниках, и что все кончено.

Я смотрю на его заведенные за спину руки и снова вспоминаю полоски светлой, незагорелой кожи. Две полоски, на среднем и безымянном пальцах.

– Рома, ты что, женился? – спрашиваю я. – Что за следы на пальцах? Одно только ладно, масонское, а второе? У них там не принято обвешиваться украшениями, как новогодние елки!

– Оля…

Аладьев садится, смотрит на меня, но тут же опускает глаза. Вспоминает, видимо, все то, что обещал. Весь состав лапши на ушах. Перед светлостью за попытку убийством под видом дуэли не стыдно, зато перед бывшей возлюбленной стыдно!

А меня вдруг отпускает.

Вот что-то как будто держало, не давало выстрелить, не давало даже в морду дать сразу, не давало вовремя вмешаться в эту дуэль – а теперь отпустило. Старая любовь старого тела. Как глупо! И так обидно за старую Ольгу.

– Что «Оля»? Что «Оля» тебе, козья морда?! – я с трудом удерживаюсь от непечатных формулировок. – Молчи уж, скотина! Я не поленюсь, наведу справки! Не будешь сотрудничать – она узнает, как ты стреляешься из-за другой женщины!

– Мы вас отпустим, – тихо добавляет светлость. – Езжайте, куда хотите. Чем дальше от столицы, тем лучше. Но вы должны рассказать, кто именно вас послал. Я хочу знать врагов в лицо.

Мне кажется, что Рома вот-вот сломается, что еще чуть-чуть, и его можно будет дожать, но…

– Я ничего не знаю, – выдает он, взяв себя в руки. – Я приехал, чтобы вернуть Олю. А с женой я планировал развестись, чтобы вступить в род Черкасских.

Рассказывает, как по писаному. Любовь, страшная сила, как же. Только, помнится, он даже моей Марфуше уделил больше внимания, чем мне.

– Стал бы Черкасским-Аладьевым, все как положено…

– Роман… простите, не знаю отчества, – обрывает его светлость. – Еще раз простите, но я вам не верю. И мне нужна информация. У вас же нет проблем с сердечно-сосудистой системой, хронических заболеваний? Если есть, то лучше сейчас признайтесь. Фанис Ильдарович, а можно, я попрошу вас отвернуться? А вас, Ольга Николаевна, я попрошу отойти. Подальше.

Следователь любезно отворачивается в сторону реки Белой. А я не сразу понимаю, о чем говорит светлость. Потом вспоминаю, что у него дар электричества. А это не только дефибрилляция, но и ударить кого-то током. Без шокера, голыми руками.

И это страшно. И больно. Степанову в том числе. Я вижу, как он бледнеет, как дрожат его руки, когда он закатывает рукава.

И Рома Аладьев тоже спадает с лица. Понимает: это всерьез. Вот только что светлость смотрел на него как на влюбленного юношу и не мог заставить себя спустить курок. А теперь…

А теперь это наемный убийца, который не хочет сдавать заказчика.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, отойдите, – тихо повторяет светлость. – Я не хочу напугать вас. Молодой человек, я спрашиваю последний раз. Кто вас послал?

Глаза Аладьева перебегают с бледного лица Степанова на мое. Его руки в наручниках судорожно сжимаются, губы стиснуты в тонкую нитку, подбородок дрожит. Ему очень страшно. Очень.

– Рома, ты бы сказал добром, – предлагаю я. – Думаешь, я буду умолять светлость тебя не трогать? Вот как же! Я тут сижу только для того, чтобы ты на него не напал. Я же помню, что ты – маг воды.

– Оля, ты…

Вот теперь Рома слов не находит. Может, от того, что я говорю, а, может, от того, что я пододвигаюсь к Степанову, беру его под руку, прислоняюсь головой к плечу. Светлость вздрагивает от этого прикосновения, и я отпускаю. Достаточно.

– Добром скажи, Рома, – повторяю я. – Мы никому не расскажем, что ты раскололся. Ни я, ни Михаил Александрович. А Фанис Ильдарович вообще в нашу сторону даже не смотрит.

Здесь его пассивность и нежелание ни с чем связываться нам только на руку. Ну, должны же от этого быть хоть какие-то плюсы.

Светлость протягивает руку, медленно расстегивает Роме рубашку. Пуговицу за пуговицей, спокойно и серьезно. От этих прикосновений Аладьев дрожит и обливается потом.

– Молодой человек, вы очень мало знаете о том, что такое боль. Так получилось, что у меня есть некоторый опыт, скажем так, жизни на обезболивающих. Я очень хорошо представляю, что вы сейчас почувствуете. Но вы не умрете, я же не хочу в новую ссылку. Просто вам станет очень…

– Нет!.. уберите руки, я все скажу!.. это отец, его отец!..

– Чей? – коротко спрашивает светлость.

– Джона Райнера! Майор Освальд Райнер, он прибыл в страну специально за вами! Я… я видел его, он не остановится, пока не получит вашу голову…

На лице Степанова проступает облегчение. И к фразе «он не остановится, пока не получит вашу голову» оно не подходит просто категорически. Видимо, светлость ужасно обрадовался из-за того, что Роман раскололся прежде, чем ему пришлось применять дар таким способом. Все же он не из тех, кто пытает и убивает не моргнув глазом.

Я снова прислоняюсь головой к плечу Степанова, и на этот раз он не вздрагивает, не пытается отстраниться. Аладьев в это время бормочет что-то почти бессвязное – что его заставили взять деньги и угрожали – а я пытаюсь вспомнить что-нибудь про отца Джона Райнера.

Итак, Освальд Райнер.

Сочетание, конечно, знакомое. Словно что-то еще из моей истории. Надо вспомнить, потому что в местной он, кажется, не отметился. Я же учила недавно. Ладно, разберемся.

– Рома, рассказывай, мы слушаем. Михаил Александрович…

Я тянусь к нему, жестом прошу склониться и шепчу на ухо банальность про то, что он зря переживает, и что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.

К этому очень тянет добавить «особенно если у противника их и нет».

Вернувшееся «гражданское лицо» вспоминает, что оно – следователь, поднимает Аладьева на ноги и говорит, что дать показания таки придется. И что предложение господина Степанова отпустить распространялось исключительно на ситуацию, когда Роман выкладывает все добровольно и сразу. А теперь извините, пройдемте в отделение.

Аладьев делает шаг, второй…

И тут я понимаю, что напрасно думала про отсутствующие яйца, потому что успокоившийся Аладьев вдруг странно дергает скованными сзади руками. Он обращается к дару!

Огромный водный элементаль вылетает из Солянки, и, расшвыряв по кустам светлость и Фаниса Ильдаровича, бросается на меня.