Первая. В тени государевой

Глава 31

Пока светлость обменивается любезностями с главным архитектором, я украдкой рассматриваю кабинет. Деревянный шкаф со стеклянными дверцами, сейф, заваленный документами подоконник, стулья, три стола: один для самого архитектора, второй, приставной овальный, для посетителей, и третий, сейчас пустующий, с печатной машинкой.

Больше всего внимания привлекают две огромные карты на стене. На обоих изображен Бирск с окрестностями, и если первая, как я поняла, представляет собой перспективный генеральный план города на двадцать лет и нужна архитектору для работы, то вторая, очень старая и еще с дореформенными надписями, похоже, для красоты тут висит.

– И какое же мнение, Михаил Александрович, у вас сложилось насчет этой масонской истории? – главный архитектор лучезарно улыбается, указывая Степанову на стул.

Не знаю. Лично у меня от этого какое-то странное ощущение. Словно четкости не хватает, сплошная муть. Чем дальше, тем хуже.

Главный архитектор и светлость перебрасываются словами, как мячиками:

– А что вы имеете в виду, Ильдар Алмазович, когда говорите о «масонской истории»?

– Ну, что это? – собеседник вертит масонский перстень на пальце. – Тайный орден, управляющий миром?

В прозрачных глазах Степанова мелькает тень досады. Я вижу, что он находит и эту интонацию, и в целом подобную постановку вопроса несерьезной.

– Скорее, граждане, которым скучно и нечем заняться. Я, конечно же, не имею в виду вас, Ильдар Алмазович. Вы – другое.

Вот так, да. Не «другой», а «другое», в среднем роде. Светлость стучит кончиками пальцев по столу, словно от волнения, но на самом деле это он подбирает формулировки. А масон-башкир молчит и улыбается во всю сковородку лица.

И я тоже молчу: вспоминаю телеграмму, после которой меня спешно выдернули в Бирск. На светлость напали ночью, а утром доклад об этом уже лежал на столе у Его Императорского Величества. Меня это почему-то не зацепило, а ведь какой контраст с неторопливой работой того же Фаниса Ильдаровича! Надо было сразу догадаться, что ее отправил кто-то другой. И что этот «кто-то» должен был разъяснить светлости все нюансы его ссылки, потому что в документах, переданных императором, были данные, но не указания.

– Не совсем понимаю, для чего эти реверансы, но как вам будет угодно, – говорит наконец светлость. – Видите ли, я знаю, с чем сравнивать. Те же народовольцы: они ведь очень мотивированы. Кто-то верит в их чудесные идеалы, кто-то сидит на зарплате, но не суть. Там чувствуется, что это организация. А здесь, простите, какой-то мужской салон. Последней каплей стало то, что за два дня до вас, например, мне рассказывали про ритуал масонского посвящения. Он до сих пор мало чем отличается от того, что описывал Лев Толстой. Завязать глаза, расстегнуть рубашку, надеть на шею петлю, прижать к груди шпагу и прочитать на ухо три страницы полуоккультного текста! Простите, но это даже выглядит несерьезно… Ольга Николаевна?

Наверно, мне не следовало так долго на него смотреть. Теперь вот придется спешно придумывать, что не так.

Хотя это всегда одно и то же. С разными вариациями.

Дело в том, что светлость, как и любой уроженец этого мира, изначально воспринимает магию как объективную данность. Для него, например, электрический дар мага так же реален, как электричество в проводах.

А для меня магия долгое время относилась к категории «непознанное». Или, если угодно, «забавная чушь с РенТВ». Но стоило мне привыкнуть к тому, что магия в этом мире действительно реальна, как в категорию «реальности», кажется, стало просачиваться и то, что в этом мире по-прежнему держат за оккультную чушь. Вроде масонов, мечтающих управлять миром.

И то, что светлость после всех изысканий перестал рассматривать их как какую-то реальную силу, стало открытием.

– Простите, задумалась, – отвечаю я. – Подумала, может, среди них есть сектанты с промытыми мозгами?

Степанов качает головой. Если на главного архитектора он поглядывает с легким раздражением, словно считает, что наш башкир-масон-царский шпион перед нами рисуется, то на меня светлость смотрит с привычным теплом.

– Ольга Николаевна, в самом начале я именно так и подумал. Когда на меня напали аккурат после обсуждения масонских знаков. Помните, мы с вами еще подбирали версии? На первый взгляд это казалось серьезной угрозой. А потом я попросил списки местных масонов, прошелся по ним, посмотрел на людей. Уровень вовлеченности там примерно такой же, как у господина Воробьева. Из-за такого не убивают.

– Кстати, эти списки можно было взять и у меня, – как бы между прочим замечает главный архитектор. – Я же не зря возглавляю ложу. А вы не могли не заметить кольцо. Что ж вы через голову-то?

Понятное дело: не доверял. С другой стороны, а с чего светлости вообще доверять малознакомому человеку? Он и со мной, помнится, первое время вел себя осторожно.

– Прошу прощения, – ровно говорит светлость. – Надеюсь, это не причинило вам значительных неудобств.

Архитектор молча пожимает плечами. А я решаю уйти со скользкой темы и на правах плохо знакомой с общественно-политическими реалиями этого мира блондинки спрашиваю у них обоих, почему тогда масонов до сих пор запрещают. И для чего господину Минибаеву тогда в них было внедряться, да еще и становиться главой местной ложи. Ну, раз они не представляют реальной угрозы?

– Знаете, Ольга Николаевна, это мы с вами сейчас в этом убедились. И для этого потребовалось несколько недель. Само по себе это не очевидно и даже не гарантирует, что такая же картина наблюдается и в других городах. К тому же ситуация может измениться в любой момент.

Степанов добавляет, что странно держать на своей территории международную организацию, позволять ей вербовать новых членов и никак это не контролировать. Какие бы цели она при этом не заявляла.

– Тем не менее, версию с тем, что я случайно попал в немилость к масонской ложе, я предлагаю вычеркнуть. Из того, что осталось, мне больше всего нравится версия про личные претензии по… скажем так, линии покойного британского посла. В связи с этим у меня к вам, Ильдар Алмазович, еще пара вопросов. Если вы, конечно, не против.