Трофейная невеста его темнейшества (СИ)

Глава 16

После той ночи Элли ждала, что Арзекх явится за ней снова. Но нет. Три дня прошли в напряжённом молчании. Её водили на тренировки с тем же слугой, где она показывала посредственные результаты. Но теперь её мысли были не о магии. Они были там, в той комнате. Тело помнило каждый взгляд, каждый след его пальцев. И ненависть сплеталась с навязчивым, постыдным ожиданием.

На четвёртый день, во время изнурительных упражнений с магией, она сорвалась. Он стоял на балконе, наблюдая, и его присутствие сводило её с ума. Её луч холода, который должен был аккуратно погасить пламенный шар, рванул в сторону, оставив на каменной стене грубый, обледеневший след.

Слуга вздохнул. С балкона же не последовало ни звука. Но вечером, когда она вернулась в свои покои, на узкой кровати лежала… туника из тончайшей прозрачной ткани. И что бы это значило?

Она могла проигнорировать. Надеть своё старое. Но её пальцы дрожали, когда она касалась этой туники. Она ненавидела эту слабость в себе. И всё же надела. Туника оказалась приятной на ощупь, облегала каждую линию её тела, оставляя ровно столько для воображения, чтобы от мысли перехватывало дыхание. Ошейник на её шее казался теперь не просто оковами, а частью этого… наряда.

Она ждала, стоя посреди комнаты, когда вошел он. Скользнул по ней взглядом, сверху вниз, медленно, оценивающе.

— Ты вспылила сегодня, — сказал он просто. — За такое полагается наказание.

— Я не… — начала она, но он перебил.

— Ты надела это. Значит, согласна на условия. Пойдём.

Она не сопротивлялась. Он снова привёл её в ту комнату. На сей раз там горел камин, отбрасывая танцующие тени на кожаную обивку стен. В центре на меху лежали новые предметы: длинные шёлковые шарфы и набор тонких серебряных цепочек с крошечными ледяными кулонами, она с интересом глянула на них. И для чего они?

— Разденься, — приказал он.

Она замерла, её охватил жаркий стыд. Туника была прозрачной, но все же какой-то преградой и защитой.

— Нет.

— Это не просьба. Ты приняла вызов, надев это. Или ты хочешь, чтобы я сделал это сам?

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Но сегодня… сегодня ты сделаешь это сама. Докажешь, что можешь быть послушной. Добровольно.

Он ждал. Гнев, страх, возбуждение — всё смешалось в один коктейль. Медленно, не отрывая от него взгляда, она подняла руки к единственной застёжке на плече. Расстегнула ее и одеяние соскользнуло с одного плеча, обнажив кожу, потом с другого и упало к её ногам лёгким шорохом.

Она стояла перед ним обнажённая, если не считать ошейника. Он не двигался, просто смотрел.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Теперь на колени.

На этот раз она опустилась без слов. Он подошёл, взял один из шёлковых шарфов.

— Руки за спину.

Она подчинилась. Он ловко, без лишней жестокости, обмотал её запястья, связывая их плотным, но не болезненным узлом. Затем он пристегнул к узлу одну из серебряных цепочек. Другой её конец он закрепил за массивное кольцо в полу. Цепь была достаточно длинной, чтобы она могла сидеть или лежать, но не могла встать во весь рост.

Он отошёл, сел в низкое кресло напротив, протянув ноги.

— Теперь мы можем поговорить. О твоей невнимательности. О твоей… дерзости.

— Я ничего не сделала, — её голос прозвучал хрипло.

— Сделала. Ты позволила мне отвлечь тебя. На арене это смерть. Здесь… — он наклонился вперёд, его глаза блестели в огне камина, — …это привилегия. Которую нужно заслужить.

Он взял одну из цепочек с ледяным кулоном. Подошёл, опустился на корточки перед ней. Поднес холодный кулон к её груди.

Она вздрогнула, откинув голову. Контраст температур, жар комнаты, жар её тела и этот холод, был невыносимо острым. Больно? Нет. Это… нечто иное. Он поводил кулоном по её коже, оставляя следы мурашек, заставляя сосок напрягаться и твердеть.

— Видишь? — прошептал он. — Даже твоя магия может служить тебе удовольствием. Если правильно направить.

Он прикрепил цепочку с кулоном к ошейнику, так чтобы ледяной кристалл лежал между её полукружиями. Потом взял второй. И третий. Распределил их по её телу: один низко на животе, другой на внутренней стороне бедра. Каждое прикосновение серебра и льда заставляло её вздрагивать, её дыхание становилось прерывистым.

Он вернулся в кресло.

— А теперь… покажи, как ты можешь концентрироваться. Несмотря на отвлекающие факторы.

Он махнул рукой, и в воздухе загорелось пять маленьких пламенных шариков, простейшее упражнение погасить их. Но теперь. Связанная. С ледяными кулонами, холод которых проникал внутрь, смешиваясь с жаром возбуждения.

Она пыталась. Ловила концентрацию. Но никак не могла собрать мысли. Холод на коже. Жар между ног. Его взгляд, пьюший её беспомощность. Первый шарик она погасила с трудом. Второй ещё дольше. На третьем её внимание дрогнуло, кулон на бедре сместился, коснулся более чувствительного места. Она издала сдавленный звук.

— Не отвлекайся, — с насмешкой произнес он. — Или наказание станет интереснее.

Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, но тело не слушалось. Напряжение нарастало, волна за волной, подогреваемая её унижением и его абсолютной властью. Четвёртый шарик она едва задела. Пятый вообще не тронула.

Он потушил их все одним движением. Встал, подошёл.

— Провал.

Он не стал отстёгивать цепи. Он просто взял её за подбородок.

— Наказание — лишение. Ты хотела большего в прошлый раз. Сегодня не получишь ничего. Кроме этого.

Он наклонился и поцеловал её. Жёстко, властно, заставляя губы разомкнуться. Его язык таранил ее рот, пока её руки были связаны, а тело опутано цепями. Он завладел не только её телом в этот момент. Он завладел её волей, её дыханием, её стоном, который вырвался наружу, когда его рука скользнула между её бёдер, чтобы почувствовать её влажность, её предательскую готовность.

Затем он отпустил её так же резко, как и начал. Развязал шёлковый шарф на её запястьях, но оставил цепи с кулонами.

— Сними их сама. Когда заслужишь. А теперь иди спать.

Он ушёл, оставив её на полу, дрожащую, возбуждённую до дрожи и опустошённую. Цепи холодно звенели при каждом её движении. Она была наказана. Лишена. И в глубине этого унижения, под стыдом и яростью, пульсировала тёмная, безоговорочная правда — ей это понравилось. Нежность была бы ложью. А эта грубая, честная игра власти и подчинения — самой чистой правдой, которую она узнала о себе в этом аду.