Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 5

К назначенному часу во дворе Ерофеича собрался мой отряд.

Я оглядел его и испытал чувство, которое, вероятно, испытывал Суворов, когда ему в очередной раз присылали пополнение из необученных рекрутов. С той разницей, что Суворову вместе с ними хотя бы выдавали ружья…

Четверо мужиков, не считая меня и Григория, стояли кучкой, переминались с ноги на ногу и старались не смотреть в сторону ворот. Вооружены были кто чем. У одного топор, у другого — вилы, третий сжимал какой-то древний мушкет, при взгляде на который хотелось перекреститься: ствол побит ржавчиной, приклад треснут и замотан бечевой, кремень в замке сидит криво. Четвёртый — тот самый дед с рогатиной, которой впору мамонта добывать, а не на мертвяка ходить…

Ерофеич суетился рядом, как наседка при цыплятах, и счёл нужным представить каждого.

— Вот, барин, это Степан Кузьмич, — ткнул в тощего жилистого мужика с топором. — Плотник, руки золотые, из топора кашу сварит. — Степан хмуро кивнул. — Это Тимоха, Аниськин сын, — парень лет двадцати пяти с вилами, бледный, как полотно, посмотрел на меня исподлобья. — Здоровый бычок, силы немереной, только робкий маленько. — Тимоха покраснел и уставился в землю. — Это Петруха, — представил он мужика с мушкетом, бородатого, средних лет, с простодушным лицом деревенского дурачка. — А это дед Игнат, — дед с рогатиной, — его вы, барин, и сами уже знаете.

— Знаю, — подтвердил я. Деда Игната, с его матерным лексиконом и боевой рогатиной, забыть было трудно.

— Петруха, — сказал я, разглядывая мушкет. — Ты из этого хоть раз палил?

— А то, — Петруха приосанился. — Дедов ещё мушкет-то. На Покров вот надысь стрельнул, ворону пугнуть…

— Попал?

— В ворону-то? Не. Не попал. Но напугал — страсть!

— Ясно. Без команды не стрелять, в мою сторону даже не целиться. Понял?

— Понял, барин, как не понять…

Да уж. Тот ещё отряд собрался…

За забором стояли две лошадёнки, впряжённые в телегу. Из тех, про которых говорят «кожа да кости», и это не было преувеличением — рёбра проступали так отчётливо, что по ним можно было изучать лошадиную анатомию. Одна меланхолично жевала оглоблю. Вторая стояла, понурив голову, и всем своим видом выражала смирение перед тяготами бытия. Телега была им под стать — рассохшаяся, скрипучая, с бортом, подвязанным верёвкой.

Я закатил глаза, вздохнул и повернулся к Григорию.

— Ну что. Пойдём, что ли?

Тот кивнул. Слов Григорий тратил примерно столько же, сколько эти лошадёнки — овса. То есть самый минимум.

— Ворота! — крикнул я.

Створки со скрипом разъехались. Прежде чем выйти, я обернулся к Ерофеичу, который маячил у ворот с видом матери, провожающей сына на войну.

— Ерофеич. Чтоб не меньше двух человек следили за округой. Особенно — за проломом. Увидите мертвяка — в набат!

— Сделаем, барин, не извольте беспокоиться!

— И пролом чтоб заделали, пока нас нет. Нормально заделали, а не телегой подпёрли.

— Уже, уже делают!

— Ну, хоть что-то.

Мы вышли за ворота.

Странное чувство. Внутри частокола, каким бы гнилым он ни был, существовала иллюзия безопасности. Тонкая, хлипкая, как сам забор, — но была. Здесь, снаружи, её не стало. Открытое поле, за ним — стена леса, а между ними — ничего, кроме вытоптанной дороги и божьего промысла.

Мужики это тоже почувствовали: Тимоха побелел ещё сильнее, Степан перехватил колун поудобнее, Петруха нервно погладил свой мушкет, будто тот мог его утешить. Дед Игнат сплюнул и пробормотал фразу, цензурными в которой были только предлоги. Один Григорий шёл как шёл — размеренно, спокойно, ружьё на плече, шаг вразвалочку. Для него это была не вылазка в полный опасностей лес, а обычный рабочий день.

— Ну, Григорий, веди, стало быть, — скомандовал я. — Тебе лучше знать, куда идти-то.

— За мельницу. Там ельник, я говорил. Только мельницу лучше стороной обойти.

— Почему?

— Мертвяки там обосновались, голов пять, может, больше. Днём сидят внутри, в темноте. Но ежели потревожить — полезут.

Я поморщился.

— За забором у вас мертвяки, на мельнице — мертвяки, в деревне по ночам тоже мертвяки… Скоро в соседних избах жить будут.

— Так уже живут, — хмыкнул Григорий. — Я лично три раза брошенные избы чистил за этот год. Заходишь — а они там сидят, за печкой. Как тараканы.

— А мельницу?

— А мельницу чистить не с кем, — Григорий бросил короткий взгляд через плечо, на мужиков, плетущихся за телегой. — Один не полезу. А эти…

Он не договорил, но и без этого понятно было, что мнения о боевых качествах односельчан он был, мягко говоря, невысокого. Мужики старательно смотрели куда угодно, только не на него.

— Ладно, — махнул рукой я. — Потом разберёмся. Веди.

Мы обогнули мельницу по широкой дуге. Мельница стояла на пригорке у запруды — приземистая, бревенчатая, с просевшей крышей и чёрными провалами окон. Жернова торчали из стены, как гнилые зубы из десны. Запруда обмелела: вместо пруда — грязная лужа с торчащими камнями, поросшими тиной.

— А тут в чём дело? — спросил я, кивнув на лужу. — Ручей пересох?

— Не, ручей бежит. Выше по течению затор какой-то. То ли бобры запрудили, то ли чёрт его знает. Искать надо.

— И?

— А смысл? Мельница всё одно не чищена.

Я вздохнул. Спрашивать, почему не чищена мельница, было бессмысленно. Ответ я и так знал. Мельница не работает, потому что мертвяки. Запруда обмелела, потому что затор. Затор не ищут, потому что мельница всё равно стоит. Круг замкнулся. Идеальная система, в которой всё стоит, потому что всё стоит. Ладно, разберёмся. Но не сегодня.

Я оглянулся на мельницу — тёмные окна, просевшая крыша, неподвижные жернова. Где-то внутри, в темноте, сидели мертвяки. Ничего, голубчики. Доберёмся и до вас. Дайте только срок.

Дорога — вернее, намёк на дорогу, заросшую травой по пояс — повернула к лесу. Опушка подступила разом, без предупреждения, как стена. Берёзы, осины, ели — вперемешку, густо, плотно. Под деревьями — полумрак, хотя на поле вовсю светило солнце.

— Здесь, — сказал Григорий. И мы вступили под деревья.

Стало темнее. Не ночная темнота — лесная, пятнистая, но после открытого поля глаза не сразу привыкли. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны пятнами, и тени между ними казались гуще, чем были. Пахло хвоей, прелой листвой, сыростью. Где-то стучал дятел. Мирная картина, если не знать, что в этих тенях водится кое-что похуже кабанов.

Мужики шарахались от каждого шороха. Тимоха, шедший рядом с телегой, так вцепился в вилы, что побелели костяшки. Степан крутил головой, как сова, Петруха взвёл курок мушкета и шёл, направив ствол перед собой, — я мысленно пожелал всем, кто оказался впереди Петрухи, крепкого здоровья.

Григорий шёл первым, чуть в стороне от телеги. Двигался так, как двигается человек, что провёл в лесу всю жизнь: мягко, бесшумно, обходя сухие ветки. Время от времени останавливался, слушал, поводил носом, потом шёл дальше. Я держался рядом, держа штуцер в руках на полувзводе.

Через версту с небольшим лес изменился. Ели стали выше, стройнее, стволы — ровные, как свечи, без нижних ветвей. Ельник. Григорий остановился и обвёл взглядом деревья.

— Вон те, — указал на группу елей чуть в стороне от дороги. — И те. Ровные, нетолстые. Для частокола — самое оно.

— Добро. Разгружайтесь, начинаем.

Мужики сгрузили с телеги инструмент. Григорий обошёл поляну, пометил подходящие стволы зарубками. Я распределил: Степан и Тимоха — на первое дерево, дед Игнат и Петруха — на второе. Мушкет у Петрухи я отобрал и вручил топор. Петруха, который с мушкетом наверняка казался самому себе настоящим истребителем непокойцев, надулся, но перечить не стал.

— Мы с Григорием сторожим, — сказал я. — Вы — работаете. Не орите, не шумите больше, чем нужно. Если скажу «стоять» — бросайте всё и к телеге.

Мужики покивали, мол, поняли, и принялись за работу.

Застучали топоры. Первая ель вздрогнула, покачнулась и рухнула с треском, подняв облако хвои. Мужики набросились на неё, обрубая ветки. Степан работал споро — топором орудовал так, что залюбуешься, короткими точными ударами, без лишних замахов. Видно, что руки помнят. Тимоха не отставал — молчал и рубил. Дед Игнат больше командовал: «левее бей, дурья башка, левее!». Петруха пыхтел, потел, но старался.

Дело пошло. Первый ствол очистили, обрубили верхушку, подтащили к телеге. Второй. Третий. Лошадёнки стояли, понурив головы, и, казалось, прикидывали, потянут ли такой груз. Я прохаживался по краю поляны со штуцером наготове. Григорий — с другой стороны, в тени, почти невидимый. Время от времени мы переглядывались. Тихо. Пока — тихо.

Четвёртый ствол. Пятый. Шестой. Телега просела. Мужики вошли в ритм — раздевшись до рубах, потные, раскрасневшиеся, они уже не шарахались от теней и даже негромко переговаривались. Страх не ушёл, но отступил, задавленный привычной работой. Топор в руках — лучшее лекарство. Пока руки заняты, голове не до ужасов.

Я прикинул время по солнцу и приуныл. Шесть стволов. Нужно вчетверо больше, а то и впятеро. По всему выходило, что за сегодня не управимся. Придётся возвращаться завтра, послезавтра, и ещё, и ещё. Хорошо бы взять человека четыре сверху, но тогда деревня останется почти без мужских рук, а после вчерашней ночи это рискованно.

Ладно. Решим по ходу. Сейчас — грузим сколько влезет.

Мужики присели передохнуть. Степан достал из-за пазухи краюху, разломил, поделился с остальными. Дед Игнат прихлёбывал из глиняной фляги и с удовольствием рассказывал, как в молодости валил лес по три дня без продыху, — причём в рассказе, по ощущениям, было процентов двадцать правды, а остальные восемьдесят состояли из брани. И, что характерно, старик умудрился ни разу не повториться!

— Так, мужики, — сказал я, с беспокойством следя за солнцем. — Хорош байки травить. Давайте поработаем. Ещё парочку — и назад. Засветло надо вернуться.

Недовольно бурча, лесорубы потянулись к помеченным деревьям и вяленько взялись за дело.

Мужики не успели ещё срубить и первый ствол, как в чаще, шагах в пятидесяти, раздался громкий треск. Из чащи, шагах в пятидесяти, между стволами мелькнула тень. Что-то тёмное, низкое, быстрое. Мелькнуло — и исчезло, растворилось в полумраке.

Я замер, вглядываясь. Мушка штуцера уставилась в лес. Топоры смолкли.

Тишина. Даже дятел замолчал. Стало слишком тихо — так, что слышно было, как за спиной сопит Тимоха.

Показалось?

Я повернулся к Григорию. Тот стоял шагах в десяти, тоже с ружьём наготове. Наши взгляды встретились. Он медленно покачал головой: не знаю, мол…

Я открыл рот, чтоб что-то сказать, и тут шорох донёсся снова. Совсем с другой стороны.

Развернувшись, я вскинул штуцер, и замер, выругавшись.

Из подлеска, шагах в двадцати, на поляну вышел волк.

Нет, не вышел. Выступил. Медленно, тяжело, переставляя лапы с какой-то деревянной, механической неуклюжестью — как марионетка на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Большой, серая шерсть клочьями торчала во все стороны, а в нескольких местах её не было вовсе.

Я прищурился. Что-то с этим волком было не так.

Он двигался неправильно. Задняя правая лапа подволакивалась. Голова опущена, но не по-звериному, а как-то неестественно, будто шея не держала. Вдоль брюха шла рваная рана — давнишняя, с вывернутыми краями.

Свет пробился между деревьев и упал на морду — и я увидел волчьи глаза. Вернее, то место, где они должны были быть. Мутные, белёсые бельма, затянутые плёнкой, как у снулой рыбы. Из пасти тянулась нитка густой тёмной слюны. А вот зубы были целы. Все до единого. Длинные, жёлтые, острые.

Мертвяк. Волк-мертвяк. Этого нам ещё не хватало!

— Стреляй, барин! — послышался крик Григория. — Стреляй!

Я нажал спуск.

Грохнул выстрел, штуцер лягнул в плечо, пороховой дым заволок поляну. А когда он рассеялся, я выругался. Мёртвая животина умудрилась увернуться в последний миг, и пуля, которая должна была разнести ему череп, вошла в туловище. Под лопатку, навылет — я слышал шлепок свинца о дерево за ним.

Дыра в боку не причинила ему ни малейшего неудобства. Из неё даже не текла кровь. Течь было нечему. Волк оскалился и бросился вперёд.

За спиной раздались крики. Мужики побросали топоры и ломанулись врассыпную — только ветки затрещали. Через три секунды на поляне остались только я, Григорий и мёртвый волк.

Григорий вскинул штуцер и выстрелил. Вспышка, грохот, дым — но волк прыгнул раньше. Туша в полсотни фунтов врезалась в охотника и сбила его с ног, выстрел ушёл куда-то в кроны деревьев, распугав ворон.

Григорий рухнул на спину, волк навалился сверху. Пасть лязгнула у самого лица — зубы клацнули в сантиметре от носа. Григорий вцепился зверю в горло обеими руками, пытаясь удержать, но руки скользили по шерсти, и морда медленно, неумолимо продвигалась ближе. Мертвяцкая слюна тянулась нитями и капала Григорию на лицо.

Перезарядить штуцер я не успевал. Мерка, пыж, пуля, шомпол, капсюль — двадцать секунд, которых у Григория не было. А волк, меж тем уже раззявил пасть и готовился впиться в глотку поваленному наземь охотнику.

Я отшвырнул ружьё, выхватил саблю и бросился к ним.

Три шага, четыре…

Уже сейчас я видел, что не успеваю. Набрав полную глотку воздуха, я, сам не зная, зачем, скорее — чтоб сделать хоть что-нибудь, гаркнул:

— Стоять!

Да так, что вороны с деревьев разлетелись.

И, к моему удивлению, волк замер.

Не отвлёкся, не отвернулся, а именно замер, оцепенел с распахнутой пастью. В тот же момент я почувствовал, как виски сдавило болью, а перед глазами мелькнули тёмные круги, будто от чудовищного напряжения. Но уже через секунду наваждение спало, а волк, будто порвав невидимые путы, снова рванулся пастью к Григорию. Но я уже был рядом.

Размахнувшись, я изо всех сил вогнал клинок волку в шею — по самую гарду, с хрустом, пробив мышцы и позвонки. Волк дёрнулся, развернул ко мне морду и щёлкнул зубами в сантиметре от руки. Я отшатнулся, выпуская рукоять, и сабля, намертво заклиненная между позвонками, осталась торчать в шее волка. Да чтоб тебя!

Тварь зарычала — утробно, булькающе, и снова навалилась на Григория. Тот за краткий миг, на который мне удалось отвлечь зверюгу, извернулся, дотянулся до своего штуцера, и за мгновенье до того, как зубы сомкнулись у него на лице, сунул ствол волку в пасть. Лязгнули по металлу зубы, сомкнулись на стволе…

— Давай… барин… — прохрипел Григорий, едва удерживая зверя. Руки охотника тряслись, волк давил сверху… Долго так Григорий не продержится. — Делай… чего-нибудь…

Терцероль.

Я выхватил пистоль из-за пояса, шагнул вплотную, сунул укороченные стволы волку за ухо — туда, где череп тоньше — и спустил оба курка разом.

Грохот ударил по ушам так, что мир на мгновение выключился. Облако порохового дыма накрыло всех троих. Волка мотнуло, как тряпичную куклу, — полчерепа разлетелось кусками, на землю посыпались осколки костей. Тело обмякло, зубы, стискивающие ствол, разжались…

Я схватил тварь за расползающуюся под пальцами шерсть на загривке, и стащил с Григория. Тяжёлый, зараза! Туша шмякнулась в хвою и замерла.

Григорий отполз и упёрся спиной в сосну. Глаза бешеные, борода в слюне, рубаха разорвана… Дышал охотник с присвистом.

Я стоял над дохлым волком. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. В ушах звенело. Пороховой дым рассеялся, сквозь него проступило окружение: поляна, стволы елей, разбросанный инструмент, опрокинутое ведро. Мужиков не было. Ни одного. Сбежали. Все четверо.

Вот стервецы!

Я присел рядом с волком. Потянул саблю — сидела мертво. Упёрся ногой в тушу, дёрнул. Раз. Другой… С третьего раза клинок вышел, со скрежетом и чавканьем, от которого к горлу подступила тошнота. Я вытер клинок о хвою, потом обтёр о волчью шкуру. Машинально — руки делали все сами, голова была занята другим.

— Это что ж получается, — пробормотал я, — и зверьё перекидывается?

— А ты не знал? — голос Григория был хриплый, севший. Он всё ещё сидел у сосны и, похоже, вставать не собирался.

— Нет.

— Редко, но бывает, — Григорий сплюнул. — Я такой дряни давно не видал в наших краях. Видать, совсем хреново дела у нежити, раз к нашей деревне забрёл. Тут-то и жрать нечего… Для такой туши…

Охотник помолчал, потом полез за пазуху, достал плоскую жестяную фляжку, свинтил крышку и отхлебнул. Над поляной расползся запах сивухи — крепкий, ядрёный, перебивший даже мертвяцкую вонь.

— Будешь, барин?

Я посмотрел на фляжку, на волка, на свои перепачканные руки и кивнул.

— Давай.

Получив флягу, я, стараясь дышать ртом, приложился и сделал большой глоток.

Ух! Святые угодники!

Это был не самогон. Это была жидкость, по сравнению с которой Ерофеичев свекольный первач казался компотом. Горло обожгло, глаза полезли из орбит, из носа, по ощущениям, пошёл дым. Я закашлялся так, что согнулся пополам.

Григорий хлопнул меня по спине — широченной своей ладонью, и от хлопка я едва не нырнул носом в хвою.

— Хорош, да? — с улыбкой проговорил он. В голосе охотника послышалось что-то новое. — А ты ничего, барин. Боевой. С тобой кашу сварить можно, пожалуй.

Я откашлялся, утёр слёзы, выпрямился. Горло горело, в желудке полыхало. Мир совершил кувырок и снова вернулся на привычное место.

— Ладно, — сказал я, возвращая фляжку. — Хорош рассиживаться. Давай, что осталось, погрузим, да назад двинем. Пока на звук выстрелов со всей округи дрянь не сбежалась.

Хватит с меня на сегодня лесных приключений!