Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 19

Утро началось с собачьего лая.

Я проснулся в гостевой спальне козодоевского особняка на перине, которая была раза в три мягче моей, в Малом Днище, и с минуту лежал, разглядывая потолок с лепниной и соображая, где нахожусь. За окном заливались собаки — те самые, вершининские, тренированные чуять мертвяков, или обычные — уж не знаю, но перекличка была знатной. Егеря и загонщики готовились к охоте.

Голова после вчерашнего коньяка была тяжеловата, рёбра ныли — по всей видимости, ушибом меня мельник наградил знатным, как бы даже не трещиной, но в целом — жив, здоров, и даже выспался. Впервые за две недели выспался по-настоящему, не вскакивая от каждого шороха и не нашаривая в темноте рукоять терцероля. В козодоевском поместье, за каменной стеной и вышками с дозорными, можно было позволить себе роскошь спать спокойно.

Умывшись, я оделся и спустился.

Господа уже собрались в беседке у фонтана — той самой, где вчера обедали, стрелялись и пили крымское. Утренний свет был другим — мягкий, прохладный, без вчерашнего жара, — и компания за столом тоже выглядела иначе: все уже переоделись в охотничье. Сюртуки потемнее, сапоги повыше, шляпы.

На столе — самовар, чайные чашки, и рядом, как водится, графинчик: кто-то с утра пораньше предпочитал согреваться не чаем. Мошнин, судя по остекленевшему взгляду и прижатому к груди бокалу, был из вторых. Сабуров пил чай по-военному — без сахара, чёрный, крепкий, и выглядел так, будто проснулся часа три назад и уже пробежал пять вёрст. Бобров жевал калач, Вершинин сидел с прямой спиной и поправлял пенсне, глядя на всех с привычным кислым выражением, а Лихачёв устроился в углу и читал какую-то книгу, которую, впрочем, при моём приближении, смутившись, убрал.

Краснова, понятное дело, не было. И слава богу. Сболтнёт ещё какую-нибудь ерунду — придётся достреливать.

— Доброе утро, Александр Алексеевич! — Сабуров махнул мне чашкой. — Чаю? Или покрепче?

— Чаю, — сказал я и сел на свободное место. Лакей поднёс чашку расписного тонкого фарфора и налил мне чаю.

Егерей и загонщиков во дворе видно не было — уже выехали. Ну да, им некогда ждать, пока баре почаёвничают, им зверя искать, поднимать, гнать — работа не на час. Из-за ограды со стороны леса доносился далёкий собачий лай, и время от времени голоса, приглушённые расстоянием. Машина козодоевской охоты работала, как часы.

Я пил чай, жевал калач с маслом и думал. Козодоев, значит, обещал кабана. Это интересно. Забавное дело — ещё лет тридцать-сорок назад в здешних краях кабана днём с огнём было не сыскать. Деды и прадеды выбили зверя подчистую — охотились, травили собаками, гоняли загонами, пока не извели.

И вот пришёл мертвяцкий мор, и как всё переменилось. Люди попрятались за стены, деревни опустели, поля заросли, а зверь вернулся. Кабан, олень, волк — все потянулись туда, откуда их когда-то выбили. Лес забирал своё, и мёртвые ему не мешали — нежити, похоже, дичь была неинтересна, у них другие вкусы. Так что в одном мору спасибо: зверя развелось столько, что Козодоев мог позволить себе устраивать охоты ради развлечения. Что ж, в своём праве, кто ему запретит? Даже в такую пору у помещиков свои забавы.

Козодоев появился минут через десять — в охотничьем сюртуке, высоких сапогах, с видом человека, которому предстоит великий день. Он оглядел компанию, удовлетворённо крякнул и хлопнул в ладоши.

— Ну-с, господа, пора! Кончайте чаёвничать, лошади ждут. Идёмте, идёмте, не задерживайте — егеря уже на месте, зверя ищут.

Вся честная компания засуетилась, собираясь. Двинулись по дорожке от беседки к конюшне — не торопясь, вразвалочку, как после хорошего завтрака и положено. По дороге Козодоев остановился, развернулся к нам и объявил:

— Значит, так, господа. Я решил нынче внести элемент разнообразия в нашу охоту. Надоели мне ваши загоны по номерам. Будем охотиться, как за границей! Конными!

По лицам присутствующих пробежала волна — от удивления до лёгкого испуга. На кабана конными охотиться было не принято. Не заяц, как никак. Бобров крякнул, Мошнин побледнел. Сабуров, впрочем, крутанул ус и хмыкнул — бывший кавалерист, ему хоть на кабана, хоть на медведя верхом.

— Ну и позвольте предложить вам, так сказать, состязание, — широко улыбнувшись, продолжал Козодоев. — Егеря поднимут кабана и погонят на нас, в поле. А уж там — кто первый добудет, того и трофей. Лично от меня победителю — выделанная голова зверя, чтоб над камином повесить, и ящик крымского. Только чур, — он поднял палец, — друг другу не мешать, под ружьё не лезть, и вообще осторожнее. Хватит нам тут крови, — усмехнулся и покосился на меня.

Я усмехнулся в ответ.

Парфорсная охота. Стало быть, Козодоев где-то услышал о благородных европейских забавах и решил, что его Язвищам негоже отставать от заграничных мод.

Вот только в Европе аристократы охотились на кабана конным строем с копьями — мастерство, доблесть, риск, все дела. А тут предлагалось палить из ружей с седла, принеся вышеозначенные мастерство и доблесть в жертву безопасности и удобству. Впрочем, глядя на собравшуюся компанию, — наверное, и правильно.

С копьём против кабана я бы, пожалуй, доверился только Сабурову. Остальные… Мошнин на лошади, с копьём, против кабана? Нет уж. Пусть лучше стреляют. Хотя насчёт безопасности я бы тоже поспорил — мысль о том, что кто-нибудь из этих стрелков промахнётся по кабану и всадит заряд в круп чужой лошади или, того хуже, в башку соседнему охотнику, — не казалась мне такой уж невероятной.

Ну да ладно, авось пронесёт. Главное под выстрел ни к кому из их благородий не соваться.

У конюшни нас уже ждали осёдланные лошади и… Варвара Михайловна.

Дочь помещика стояла у коновязи, и одета она была… необычно. Это самое мягкое слово, которое я мог подобрать.

Первое, что бросалось в глаза — на ней были брюки. Плотные, обтягивающие, заправленные в кожаные сапожки до колена. Поверх брюк была надета скошенная набок юбка-амазонка с длинным разрезом, которая прикрывала то, что не дозволено открывать приличиями, и создавала видимость их соблюдения. Именно видимость — потому что брюки под юбкой видны были невооружённым глазом, и весьма, надо сказать, убедительно видны. Сверху на девушке был приталенный редингот модного песочного цвета, без лишних украшений, но сидящий идеально. Шляпку Варвара Михайловна надевать не стала, ограничившись тем, что собрала волосы в две тугие косы пшеничного цвета, переброшенные на грудь.

Компания, подошедшая от беседки, при виде Варвары издала звуки разной степени изумления. Сабуров спрятал взгляд — оценивающий, и, безусловно, одобрительный. Бобров закашлялся, Мошнин покраснел и уставился себе под ноги, а Лихачёв, как всегда, промолчал, но чуть прищурился.

Мне, признаться, внешний вид Варвары Михайловны понравился. Появись дама в таком наряде на Невском — мужская половина Петербурга пришла бы в неистовый восторг, а женская предала бы анафеме и вычеркнула из всех приглашений до скончания века. Но мы были не на Невском, а в Порховском уезде, и здешние правила приличий, видно, допускали больше вольности. Во всяком случае, козодоевские — уж точно.

— Варвара Михайловна у нас знатная выдумщица, — сказал хозяин, и по тону было слышно, что он дочь не осуждал, а вроде как даже гордился. — Она считает, что удобство важнее приличий. И кто я такой, чтоб с нею спорить?

Он оглядел собравшихся вроде как даже с вызовом — и, разумеется, среди всей честной компании не нашлось никого, кто мог бы Козодоеву возразить.

Впрочем, внимание общества довольно быстро переключилось — когда Варвара подошла ближе и стало видно то, что висело у неё на плече.

Штуцер. Лёгкий, небольшой, с резным прикладом и латунными приборами. И — капсюльный. Я невольно перевёл взгляд на собственное оружие, и ощутил нечто вроде дежавю. Оба ружья были словно родственники — одна школа, одна рука, одна манера. Не нужно было особенно сильно разбираться в оружии, чтобы понять: оба ружья принадлежали руке одного и того же мастера. Разве что Варварин был легче, изящнее — как и его хозяйка.

Сабуров подошёл, попросил разрешения взглянуть. Варвара подала штуцер, Сабуров повертел его в руках и присвистнул.

— Серьёзная вещица. Бурдыкинская работа?

— Она самая, — кивнул Козодоев, и на физиономии его было написано такое самодовольство, что хоть на стену вешай вместо кабаньей головы. — Варвара Михайловна у нас настолько амазонка, что на прошедшие именины попросила у батюшки не кружева какие-нибудь, а свой личный штуцер. Ну, как я мог устоять?

Взгляд его скользнул по мне — мимолётно, но я поймал. Мол, видал, Александр Алексеевич? Не одни залётные столичные барчуки могут бурдыкинскими штуцерами щеголять. Я чуть качнул головой. Принял к сведению, Михал Василич. Принял.

Варваре подвели лошадь. Не кобылку — жеребца. Тёмно-гнедого, горячего, нервно перебирающего ногами, с влажными, раздувающимися ноздрями. Конь был из тех, что под дамское седло не ставят, — строптивый, норовистый, это по всему было видно. Однако Варвара Михайловна подошла к коню, потрепала по шее, что-то шепнула на ухо — и одним лёгким движением вскочила в седло. По-мужски. Нога с одной стороны, нога — с другой.

Юбка-амазонка скособочилась, открыв брюки во всей красе. Вершинин поправил пенсне, а Бобров ещё раз крякнул.

Мне подвели Буяна. Тот, отдохнувший и накормленный козодоевским овсом, выглядел почти довольным — насколько может выглядеть довольной скотина с характером дворового хулигана, но кусаться конь не пытался, что уже было хорошим знаком.

Я вскочил в седло, подобрал поводья и дождался, пока взберутся в сёдла остальные. Компания подтянулась — Сабуров на крупном рыжем мерине, Бобров на тяжёлой крестьянской лошади, которая выглядела так, будто жалела, что не осталась пахать, Мошнин ехал на толстой гнедой кобыле, под стать себе, Лихачёв — на неприметной каурой лошадке, которая, как и её хозяин, не бросалась в глаза, но двигалась ловко и собранно. Вершинин взгромоздился на поджарую серую кобылу, а замыкал Козодоев — на массивном, тяжеловатом, но явно выносливом вороном, который нёс хозяйскую тушу с философским смирением.

Позади ехала свита — егеря, слуги, все те, кто должен был делать козодоевскую охоту комфортной и приятной. Кавалькада двинулась по дороге к лесу, и со стороны, полагаю, зрелище было то ещё: помещики в охотничьих сюртуках, слуги с ружьями, пыль из-под копыт — и впереди всех девушка в брюках и рединготе, верхом по-мужски на горячем жеребце.

Варвара пристроилась рядом со мной. Ехали шагом, не торопясь — до места, как объяснил Козодоев, было версты три, и торопиться было некуда.

— Как спалось на новом месте, Александр Алексеевич? — спросила она, и тон был лёгкий, светский, как будто мы ехали не на кабана, а на пикник.

— Отлично, — ответил я. — Давно так не спал. Даже не слышал, чтоб мертвяки за стенами скреблись. Отвык от тишины уже, знаете ли…

— У нас тоже скребутся, — она чуть улыбнулась. — Просто стены толще. А так — то же самое.

Мы помолчали. Кони шли бок о бок, Буян косился на Варвариного жеребца и, кажется, прикидывал, можно ли его укусить или не стоит.

— А вы вообще как, Александр Алексеевич, — Варвара повернулась ко мне, — охотитесь? Или это не ваше?

— Приходилось, — сказал я. — Хоть и не таким… экстравагантным способом. Но, если честно, охоту не люблю. Не люблю просто так время тратить да животину почём зря губить. Когда дело есть, когда зверь нужен для пропитания — это одно. А ради забавы…

Я пожал плечами.

— То есть людей вам губить проще? — спросила Варвара, и в голосе её не было упрёка — скорее любопытство. Тёплое спокойное любопытство человека, которому по-настоящему интересен ответ.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня прямо, без улыбки.

— Знаете, Варвара Михайловна, — сказал я, — некоторые люди хуже животных. Их и не жалко вовсе.

Варвара усмехнулась. Едва заметно, одними уголками губ.

— Пожалуй, — проговорила она, — в этом я с вами соглашусь.

Поле открылось за перелеском — длинное, широкое и заросшее прошлогодней травой по колено. С одного края темнела густая стена леса. С другого — тоже лес, но реже, с прогалинами. Между ними — версты две открытого пространства, ровного, как стол, если не считать нескольких кочек и кустов. В отделении, ещё верстах в трёх, лес был совсем уж густым и высоким.

Козодоев поднял руку, кавалькада остановилась. Из леса доносились звуки — далёкие, приглушённые крики, стук трещоток, лай собак. Загонщики работали. Правда, когда именно они поднимут зверя, было загадкой. Мог и час пройти, а могли и минуты.

— Ну вот, — Козодоев огляделся с видом полководца, обозревающего поле перед битвой. — Скоро выгонят. Рассредоточьтесь, господа, не кучкуйтесь. Стреляйте, когда будете уверены. Под чужую лошадь и выстрел — не лезть, я предупреждал.

Мы разъехались. Я остался на правом фланге, Варвара — рядом, Сабуров — левее, Бобров с Мошниным — по центру. Козодоев — чуть позади, на пригорке, обозревать поле. Лошади нервничали, пряли ушами. Буян под мной переступал, грыз удила — чуял зверя, или просто дурил, с ним не разберёшь.

Крики в лесу приближались. Собачий лай стал надрывнее, злее. Что-то затрещало в подлеске — ломалось, хрустело, будто сквозь чащу ломился тяжеловоз.

— Есть! — заорал Козодоев с пригорка. — Выгнали! Готовьтесь, господа!

Из леса, проломив кусты, вылетел кабан.

Здоровенный матёрый секач, чёрный, покрытый грязью и ветками, с маленькими злыми глазками и клыками, загнутыми вверх. Пудов на восемь, не меньше. Зверь выскочил на поле, замер на мгновение, оценивая, куда бежать, — и рванул через траву, к дальней кромке леса. Уйти назад ему не давали загонщики, а на нас он бежать отказывался, опасаясь лошадей.

— Пошёл! — заорал кто-то, и всё пришло в движение.

Я дал Буяну шенкеля, и конь рванул с места — зло, резко, будто только этого и ждал. Вокруг загрохотало копытами, закричали, захлопали выстрелы. Бобров пальнул первым — раньше всех, когда до кабана было шагов сто, и пуля, понятное дело, ушла в молоко. Мошнин выстрелил следом — с тем же успехом. Кабан летел через поле, низкий, стремительный, прижав уши, — и скорость у него была такая, что лошади едва поспевали.

Ветер бил в лицо, трава хлестала по сапогам, под копытами гудела земля… Я прижался к шее Буяна и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Азарт. Тот самый, который я вроде бы не любил, который считал пустой тратой времени и глупой забавой, — он накатил, как волна, подхватил и понёс, и в этот момент мне было плевать и на Козодоева, и на серу, и на всё остальное. Только ветер, конь и зверь впереди.

Сабуров поравнялся с кабаном слева, вскинул ружьё на ходу — выстрел! Промах. Зверь дёрнулся, вильнул, но не остановился. Мошнин, отставший, пальнул ещё раз — и попал, кажется, но куда-то в заднюю часть, потому что кабан взвизгнул, но только прибавил ходу, злой и раненый.

Мы с Варварой вырвались вперёд — Буян нёс, как чёрт, а Варварин жеребец, не отставая, летел рядом, ноздря в ноздрю, и я мельком видел её лицо — раскрасневшееся, с горящими глазами, за спиной летят косы…

Вот до кабана сотня шагов… Полсотни… Тридцать…

И тут зверь сделал то, чего от него никто не ждал.

Резко остановившись — так, что копыта прочертили борозды в земле, — кабан развернулся и бросился на нас.

Восемь пудов бешеной свинины, с клыками и налитыми кровью глазами, летели нам навстречу, и расстояние между нами сокращалось так быстро, что думать было некогда.

Я осадил Буяна. Конь встал, заскользил копытами по мокрой траве, — но встал, и я, пока он ещё скользил, вскинул штуцер к плечу, нашёл мушкой чёрную, несущуюся на меня тушу, и выстрелил, понимая, что на второй выстрел шанса у меня не будет.

Грохнул выстрел, в плечо ударило отдачей, а кабан, будто получив по рылу своему гигантским молотом, рухнул. В каких-то десяти шагах от нас, зарывшись головой в землю и подняв фонтан грязи и травы. Дёрнулся, засучил ногами — и затих.

Наповал.

Вот только на этом приключения не закончились.

Уж не знаю, чего испугался жеребец Варвары Михайловны — близости ли зверя, близкого ли выстрела, — неизвестно, да только факт оставался фактом. Горячий, нервный жеребец взвился на дыбы, отчаянно взоржав — и понёс. Я видел, как Варвара натянула поводья, пытаясь осадить коня, но тот закусил удила и нёс её через поле, прочь, к дальнему лесу, и с каждой секундой расстояние между нами росло.

Я оглянулся. Все остальные — Сабуров, Бобров, Мошнин, Козодоев, егеря и слуги — безнадёжно отстали, растянулись по полю и были от нас далеко. Никого рядом. Только я сам.

Я всадил каблуки в бока Буяну и бросился за Варварой.

Буяну будто передалось моё нетерпение и беспокойство. Конь мчал вперёд: зло, размашисто, с хрипом, выкладываясь так, будто за нами гнался мёртвый волк. Ветер хлестал в лицо, трава расступалась под копытами, и я видел впереди жеребца Варвары — тёмное пятно, мелькавшее между кустами, — и светлую фигурку в седле, вцепившуюся в гриву.

Девушка пока держалась. Не кричала, не визжала — лишь изо всех сил сражалась за свою жизнь. Молодец, девочка, так держать! Только бы не упала. Только бы не…

Линия деревьев стремительно приближалась. Тёмная стена леса, кусты, подлесок — и жеребец нёсся прямо туда, не разбирая дороги, в ушах стоял грохот копыт и свист ветра, и расстояние между нами сокращалось, но слишком медленно…

Жеребец Варвары влетел в подлесок. Я — следом, пригнувшись к шее Буяна, ветки хлестнули по лицу, по плечам. И тут я увидел — земля впереди обрывалась. Не пологий склон, не спуск — обрыв. Овраг!

Жеребец Варвары, отчаянно заржав, снова встал на дыбы в попытке затормозить… Варвара вылетела из седла, как тряпичная кукла, перелетела через коня и, вскрикнув, исчезла за краем обрыва.

Я осадил Буяна. Конь заскользил копытами по сырой глине, взрыл землю и встал в двух шагах от обрыва, храпя и мотая башкой. Жеребец Варвары, освободившись от наездницы, шарахнулся в сторону и ломанулся обратно через кусты.

Я соскочил с Буяна, подбежал к краю и выругался. Фигурка в песочном рединготе стремительно исчезала внизу.

Выругавшись снова, я перехватил штуцер, и, не раздумывая, прыгнул следом.

Склон оказался круче, чем выглядел. Нога поехала по мокрой глине, я попытался схватиться за куст — куст вырвался с корнем, — и я полетел. Кубарем, через голову, ломая ветки, продираясь сквозь кусты, и каждый удар отдавался в рёбрах так, что из глаз сыпались искры. Земля, небо, земля, небо… Потом спина впечаталась во что-то твёрдое, из лёгких вылетел воздух, и я остановился. Лежал, хватая ртом воздух, а сверху сыпалась земля и прошлогодние листья.

— Уф…

Жив? Жив. Штуцер? В руке. Рёбра? Болят. Ну, это не новость…

Шипя от боли, я опёрся на штуцер, не без труда поднялся на ноги и огляделся.

Я оказался на дне оврага. Вокруг был лес — такой густой, что кроны смыкались наверху, и свет почти не проникал вниз. Хотя на поле было ясное утро, здесь стоял сумрак, густой и тяжёлый, как в погребе. Тихо. Ни ветра, ни птиц, ни далёких голосов сверху. Как будто отрезало — будто овраг проглотил нас и захлопнул пасть.

В нескольких шагах правее послышался тихий, сдавленный стон. Я поспешил на звук, прихрамывая и морщась от боли в многострадальных рёбрах.

Варвара лежала на боку у корней поваленного дерева. Редингот был перепачкан, косы растрепались, на щеке — ссадина. Девушка пыталась подняться, упиралась рукой в землю и морщилась, шипя от боли.

Я шагнул к ней — и тут под сапогом моим что-то хрустнуло.

Я посмотрел вниз. Кость. Белая, гладкая, обглоданная начисто. Не ветка, не корень — кость. Я присмотрелся, и по телу, от затылка до поясницы, пробежал холодок.

Костей вокруг было много. Очень много. Мелкие, крупные, разбросанные в палой листве, наполовину вдавленные в землю. Рёбра, позвонки, что-то длинное — бедренная? — и, чуть дальше, полузасыпанный листвой череп. Не человечий. Олений, кажется. Рога торчали из земли, как коряги.

Но были тут и другие. Поменьше. И вот они…

Сердце стукнуло — тяжело, гулко. Я присел рядом с Варварой, на ходу осматривая окрестности, и тронул её за плечо.

— Варвара Михайловна, вы в порядке?

— В относительном, — она поморщилась. — Нога… Кажется, не сломала, но…

Я быстро ощупал лодыжку, колено — осторожно, но тщательно. Кости на месте, суставы двигаются. Ушиб, скорее всего, не перелом. Повезло.

Я взял Варвару за руку и помог подняться. Она встала, охнула, но устояла — опираясь на моё плечо, перенесла вес на здоровую ногу. Посмотрела на меня снизу вверх — глаза большие, светлые, и в них был не страх, а удивление.

— Вы… Вы прыгнули следом за мной? — пролепетала она, хлопая ресницами.

— Получается так, — пожал я плечами. — Не привык, знаете ли, даму в беде бросать.

— Даже столь малознакомую? — усмехнулась она.

— Особенно малознакомых, — не удержался я. — Ведь это может стать поводом познакомиться поближе…

Она усмехнулась — слегка, но усмехнулась, — и тут из глубины оврага донёсся звук.

Я замер.

Где-то неподалёку хрустнула ветка. Потом ещё одна. Качнулись кусты. К нам кто-то шёл. Медленно, тяжело, подволакивая ноги, и пусть меня раздерут черти, если я не догадывался, кто именно. С каждой секундой шума становилось больше, и шло оно с разных направлений.

Я потянулся даром — и едва не вскрикнул.

В глубине оврага ворочалось что-то тёмное, огромное, как грозовая туча, набитая холодом и злобой, и от прикосновения к нему меня прошиб пот. Точнее, не к нему — к ним. Десятки холодных, слепых, голодных огрызков разума, копошащихся в темноте, как черви в падали. Овраг был их логовом, их домом, их норой, и мы в неё свалились — два живых, тёплых, вкусных куска мяса.

Я достал из кармана сюртука патрон, обкусил зубами бумагу, сплюнул и начал заряжать штуцер. Руки работали быстро, привычно — спасибо дядьке Фоме, спасибо тысяче учебных зарядок, которые я проклинал в кадетском корпусе и за которые теперь был готов поставить свечку.

— Варвара Михайловна, — позвал я, не оборачиваясь. Шарканье приближалось. — Вы ружьё не потеряли?

Пауза, шорох, щелчок замка.

— Нет.

— Заряжайте. Быстрее.

Из темноты между деревьев проступили силуэты. Серые, покачивающиеся, один за другим, медленно, но неотвратимо бредущие в нашу сторону.

— Заряжайте и готовьтесь стрелять, — повторил я. — У нас гости. И, боюсь, они страсть, какие голодные.