Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 15

Добрался до места я без особых приключений. Лишь у разорённой Филипповки за мной увязались двое непокойцев — потаскались следом с полверсты и отстали, а ещё одного, шустрого не по чину, пришлось угостить пулей, когда тот вцепился Буяну в хвост. Вот и все приключения.

Буян мой, скотина злопамятная и кусачая, был так оскорблён покушением на свой хвост, что полверсты после этого косился назад и нервно прял ушами. Я его понимал. Мне бы тоже не нравилось, когда кто-нибудь хватал меня сзади без спросу.

В остальном — дорога и дорога. Скучно. Одному ехать — тоска, а Буян в качестве собеседника не годился: лишь фыркал невпопад да клацал зубами, когда ему особенно что-то не нравилось.

Вид на Язвищи открылся внезапно, стоило мне подняться на холм, и я натянул поводья, остановился и с минуту просто смотрел на соседскую деревню.

Ну ничего ж себе!

Вот что значит — деньги и хозяйская рука. Деревню окружал частокол не чета нашему — высокий, из свежего ошкуренного леса, пригнанного плотно, бревно к бревну. По углам возвышались сторожевые вышечки, на вышечках стояли дозорные.

За частоколом раскинулась деревня, и какая — раз в пять поболе нашего Малого Днища! Избы, крытые дранкой и тёсом, стояли ровными рядами, из труб валил дым, а люди по улицам ходили спокойно, не дрожа и не озираясь. Я разглядел телегу с бочками, лесопилку, и — мать честная — стадо коров за отдельной оградой. Коровы! Штук двадцать, не меньше! У нас две на всю деревню остались, и те доятся, по-моему, из чистого упрямства…

Дальше, за деревней, за каменной — каменной, чтоб его! — стеной, посреди лужаек и французских газонов, стоял барский дом. Двухэтажный, белый, с колоннами. Не дворец, конечно, но и не наш обветшалый бревенчатый сарай на холме. Рядом — конюшни, хозяйственные постройки, и всё это ухоженное, добротное, на своих местах.

Я сидел в седле, глядел на всё это великолепие и чувствовал… Не зависть — зависть чувство мелкое, не по мне. Злость. Потому что моё поместье могло выглядеть не хуже, кабы не десять лет запустения.

У деда были и голова, и хватка — я это видел по дому, по арсеналу, по тому, как о нём вспоминали мужики. Но дед сломался, когда батюшка погиб, запил, захирел — ну и вот. Результат я наблюдал ежедневно.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Ладно, хватит любоваться. Не за этим ехал. Я тронул Буяна и спустился с холма.

Ворота были серьёзные — дубовые, окованные железом. Такие и таран не враз возьмёт, не то что мертвяк.

— Кто таков? — окликнули сверху, со сторожевой вышечки.

— Дубравин, — ответил я, задрав голову. На вышке маячил мужик с ружьём и глядел хмуро. — Александр Алексеевич. Из Малого Днища. Сосед ваш, приехал с хозяином познакомиться.

Мужик исчез. Послышались голоса — совещались, пускать ли. Потом загремел засов, створка со скрипом отошла в сторону, и в щели показалась борода, а за бородой — крепкий мужик в справном армяке и с мушкетом через плечо. Оглядел меня, оглядел коня, задержался взглядом на штуцере, на сабле — и посторонился.

— Милости просим, барин. Погодите только маленько, я за хозяином пошлю. Без доклада не велено.

— Обожду, — я въехал в ворота. — Дело привычное.

Пока посыльный бегал к барину, я огляделся. Деревня вблизи впечатляла ещё поболе, чем с холма.

Широкая улица была отмощена щебнем, крепкие избы хвастались палисадниками за невысокими заборчиками и лукаво усмехались стёклами в окнах. Посреди улицы — колодец. Бабы, собравшиеся у него, сытые и румяные, глянули на меня с любопытством и вернулись к своим пересудам. Из кузни доносился стук молота, где-то мычала скотина. Ребятня, завидев чужого верхового, побросала какую-то игру с палкой и вылезла к дороге поглазеть.

Пахло хлебом, навозом и дымом. Нормальными, живыми запахами, от которых я у себя в Малом Днище отвык. У нас пахло страхом, сыростью и гнилым деревом. У нас было выживание, а тут — жизнь. Сытая, устроенная, налаженная. Крестьян душ триста, стадо, кузня, лесопилка… Козодоев дело своё знал, тут не поспоришь.

Вернулся запыхавшийся посыльный.

— Барин примут. Извольте за мной.

Я кивнул и тронул Буяна. По деревне ехал верхом, не спешиваясь — не из гонору, а потому что так правильнее. Первое впечатление — оно как первый выстрел на дуэли: второго шанса не будет. А Козодоев, по словам Ерофеича, мужик памятливый и с хитрецой. Незачем перед ним суетиться.

Каменная стена вблизи оказалась ещё внушительнее — в два человеческих роста, поверху железные шипы. Ворота кованые, у ворот — мужик с саблей, при виде которого я удивлённо вскинул брови, гадая, для виду тут охрана или у Козодоева людей незанятых настолько много. Провожатый махнул ему, решётка отворилась, и я въехал на козодоевскую территорию.

Увидев господский двор вблизи, я едва удержался, чтоб не присвистнуть по-мальчишески.

Аккуратные, ухоженные газоны были изрезаны мощёными камнем дорожками, что разбегались во все стороны. Вдоль центральной аллеи стояли каменные скульптуры — какие-то львы, античная дама с отбитыми руками, мужик в тоге. Сад. Беседка в глубине. Цветники — пустые ещё, апрель, но видно было, что летом тут всё благоухает и радует глаз.

Ничего себе соседушка. Мы в Малом Днище мертвяков саблей рубим и в ведро по ночам ходим, а тут — скульптуры и газончики. В двадцати вёрстах.

М-да. Большой человек, как и говорил Ерофеич. Большой.

За воротами я спешился. Подскочил мальчишка, босой, вихрастый, ухватил Буяна за повод — и тут же отдёрнул руку, потому что Буян, верный себе, клацнул зубами, пытаясь хватануть пацана.

— Кусается, — предупредил я. Поздновато, правда.

— Ничего, барин, мы привычные! — мальчишка, впрочем, был не промах: перехватил повод покороче, потрепал коня по шее и что-то шепнул ему на ухо. Буян фыркнул, но успокоился. — На конюшню сведу, напою, овсом накормлю. А вы по этой дорожке идите, вас встретят.

Я кинул ему гривенник, мальчишка поймал на лету и просиял. Буян, заслышав слово «овёс», пошёл за ним послушно, без возражений. Продажная скотина. Хотя я его понимаю. Овес тут, чай, не чета тому, что в Малом Днище. Тоже изголодался, конь такой.

Я поправил сюртук и двинулся по каменной дорожке. Шёл один. Без провожатого, без лакея, без камердинера, который бы распахнул дверь и возгласил «Александр Алексеевич Дубравин!» — как полагается, когда к порядочному человеку приезжает порядочный гость. Мальчишка с конюшни — не в счёт.

Мелочь, конечно. Можно списать на деревенские нравы — откуда тут, в глуши, знать тонкости столичного этикета. Но я человек недоверчивый — жизнь научила, — и в голове тут же отложилось: не встретили, не проводили, не представили…

Может, действительно не умеют. А может, хозяин хочет, чтоб гость потоптался, поозирался, почувствовал себя чуть-чуть не на месте. Мелкий приём, старый как мир: заставить человека подождать — уже маленькая победа. В Петербурге этим грешили все от графинь до швейцаров.

Впрочем, ладно. Я не из тех, кого смущает отсутствие ковровой дорожки.

Дорожка обогнула дом и вывела к той самой беседке, что я заметил издали. Увидев перед беседкой площадку с самым настоящим фонтаном я всё-таки тихонько присвистнул. Кучеряво тут живут, ничего не скажешь. Фонтан, правда, не работал — то ли не сезон, то ли сломался, — но каменная чаша с позеленевшим купидоном посередине смотрелась солидно. И пахло тут хорошо — не мертвечиной, не гнилой соломой, а чем-то жареным, пряным, мясным, отчего у меня немедленно свело желудок и напомнило, что завтракал я давно, а Марфин узелок с салом и хлебом сожрал ещё в первый час дороги.

В беседке в тени раскидистых лип стоял длинный стол, и стол этот ломился. Тут было всё, по чему я истосковался за две недели в Малом Днище: фарфор, хрусталь, графины с чем-то тёмно-красным, блюда с мясом, рыбой, пирогами. За столом сидело человек семь или восемь — мужчины в сюртуках разной степени провинциальности, и при виде меня разговор стих.

С торца стола поднялся человек. Насколько я понял, это и был сам хозяин.

Козодоев оказался крупным. Коренастый, широкоплечий, с мощной бычьей шеей, на которой сидела большая круглая голова с залысинами и густыми кустистыми бровями. Лет пятьдесят пять, может — шестьдесят, но из тех мужиков, что и в шестьдесят дадут молодому фору и не запыхаются.

Руки — лопаты, пальцы толстые, красные, на мизинце — перстень с большим камнем. Лицо — широкое, мясистое, с играющей на нём радушной и хлебосольной улыбкой от уха до уха.

Глаза при этом не улыбались. Были они у Козодоева маленькие, цепкие, и глядел помещик на меня так, как купец глядит на товар, прикидывая, сколько стоит и за сколько можно перепродать.

— Ну, здра-авствуйте, Александр Алексеевич, — протянул он, обходя стол и направляясь ко мне с распростёртыми руками, будто я был долгожданным родственником, а не незваным визитёром. Голос у него был густой, обстоятельный, с тем особенным купеческим распевом, когда каждое слово ложится округло и весомо, как монета на прилавок. — Вот уж не ожидал, вот уж сюрприз! Наслышан, наслышан, разумеется. Как же — молодой Дубравин… Проходите, проходите, милости прошу.

Он остановился передо мной, оглядел — сверху вниз, неторопливо, как оглядывают лошадь на ярмарке, и я поймал тот самый мгновенный холодок оценки, который прячется за радушием, как нож за спиной.

— На батюшку похожи, — сказал Козодоев, чуть наклонив голову. — Лицом — вылитый Алексей Григорьевич, царствие ему небесное. Скулы те же, и вот это вот, — он неопределённо повёл рукой у собственного рта, — усмешечка… Да. На деда — меньше, конечно. — Пауза. — Впрочем, возможно, оно и к лучшему.

Что именно «к лучшему», он не уточнил. Я переспрашивать не стал, хоть фразочка и была на грани.

— Присаживайтесь, Александр Алексеевич, — Козодоев широким жестом указал на стол. — Устали с дороги, полагаю? Проголодались? Сейчас всё устроим, не беспокойтесь. Тут у нас, конечно, не Петербург, — он улыбнулся с таким видом, будто ему было прекрасно известно, что его стол даст фору иному петербургскому, — но с голоду не помрёте. За слуг ваших тоже не переживайте, их накормят отдельно.

Он выдержал паузу — ровно ту, которая нужна, чтобы взгляд собеседника слегка изменился.

— Вы ведь слуг в деревне оставили?

Вот оно. Аккуратненько, между делом, с заботливой улыбочкой — а на деле щупает. Знает прекрасно, что я приехал один, — дозорные доложили ещё у ворот. Хочет, чтоб я сам сказал, чтоб за столом услышали. Ссыльный барин из разорённого поместья, у которого и слуг-то нет. Дворянчик без свиты — не дворянин, а так, недоразумение.

— Да я, знаете ли, без сопровождения приехал, — спокойно сказал я. — Прогуливался верхом, оказался неподалёку — дай, думаю, загляну, познакомлюсь, раз уж всё равно поблизости.

По столу пробежал шёпоток, и я с удовлетворением отметил, что реакция оказалась не совсем та, на которую рассчитывал Козодоев. В том шепотке звучала не насмешка, а удивление. И за ним — уважение, осторожное, с оглядкой, но вполне различимое.

«Прогуливаться верхом» за двадцать вёрст от своего владения, в одиночку и без охраны — на это по нынешним временам недюжинная отвага нужна. Или безумие, но безумие тоже уважают — особенно те, кто сам за ворота выйти боится.

Козодоев и бровью не повёл. Хороший игрок лица не теряет. Однако то, что удивился — всё равно видно было.

— Хороша прогулка, — усмехнулся он. — И часто вы так… прогуливаетесь?

— Иногда, — я неопределённо дёрнул плечом. — Очень, знаете ли, прочищает голову. Мыслительному процессу способствует.

За столом зашептались сильнее.

— Ну что ж, — Козодоев повернулся к столу, — Илья Андреич, будь добр, уступи его благородию место.

По левую руку от Козодоева сидел молодой человек — мой ровесник или чуть моложе, светловолосый, с тщательно уложенными волосами и выражением лица, которое, видимо, должно было производить впечатление аристократической скуки. Хотя на деле производило впечатление мелкой обиды на весь белый свет.

Сюртук на нём был щёгольский, насколько позволял провинциальный шик: чуть устаревшего фасона, но из хорошего сукна, с претензией на столичность. При словах Козодоева Илья Андреич дёрнул щекой, посмотрел на меня без малейшей приязни и поднялся — медленно, с видом человека, у которого отбирают что-то ему принадлежащее.

— Разумеется, Михал Василич, — процедил он. — Как прикажете.

И пересел на другой конец стола, прихватив свой бокал.

Я занял освободившееся место. Козодоев сел рядом, махнул рукой — и передо мной немедленно появился хрустальный бокал.

Я огляделся.

Компания подобралась пёстрая. Семеро мужчин, не считая Козодоева и меня. Лица разные, но типаж — один: помещики помельче из тех, что крутятся вокруг всякого «большого человека», как мухи вокруг варенья. По одному — никто, вместе — свита, которая и создаёт «большому человеку» его величину. Смотрели собравшиеся на меня с любопытством, кто-то — с настороженностью, кто-то — с плохо скрытым превосходством. В глазах прямо так и читалось: «Интересно, что за птица и стоит ли принимать всерьёз?».

Илья Андреич с дальнего конца стола глядел на меня так, будто я сел не на стул, а на его любимую собаку.

При взгляде на бокал рот наполнился слюной — я только сейчас понял, какую жажду ощущаю, но, прежде чем начинать, следовало привести себя в порядок. Двадцать вёрст верхом, пыль, пот, пороховая копоть после утреннего мертвяка — за стол в таком виде садиться не принято.

Я уже открыл рот, чтобы попросить умыться, но не успел: рядом, как из-под земли, возник лакей. Немолодой, сухощавый, в чистой ливрее, держащий в руках медный таз, начищенный до такого блеска, что глядя в него, можно было бриться. По краю таза бежал чеканный орнамент. На руке у лакея висело белоснежное полотенце.

— Извольте, ваше благородие, — проговорил лакей, — умыться с дороги.

Ну что ж. Умоемся.

Я снял с плеча штуцер, отстегнул саблю — не спеша, привычными движениями, — и передал оружие другому слуге, подошедшему слева. Тот принял аккуратно, с видом человека, привыкшего обращаться с оружием, отнёс в сторону и поставил штуцер в оружейную пирамиду, стоявшую тут же, у стены дома.

Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.

Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер — и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все — кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер — капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом — среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.

Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.

Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул полотенце. Хорошо. После мертвяцкой дороги и конской пыли — почти блаженство. Поблагодарив лакея кивком, я занял своё место по левую руку от Козодоева.

Тут же подошёл другой лакей — помоложе, в такой же ливрее — и налил мне вина. Тёмно-красное, густое, с тем терпким запахом, от которого я за последние две недели успел отвыкнуть. Вино! Настоящее, не Ерофеичев свекольный первач, от которого глаза на лоб лезут. Я едва не расчувствовался.

Козодоев поднял свой бокал. За столом притихли.

— Ну что ж, господа, — произнёс он тем обстоятельным, округлым голосом, к которому, видно, все давно привыкли, — давайте-ка выпьем за неожиданное, но приятное пополнение за нашим столом. Не каждый день к нам соседи заглядывают, да ещё и такие…

Он не договорил — «какие» именно, оставил повисеть в воздухе. С дальнего конца стола робко подал голос Илья Андреич:

— Может быть, Михал Василич, дождёмся Варвару Михайловну?

Я машинально посмотрел на место справа от Козодоева — оно пустовало. Стало быть, ждём ещё кого-то? Козодоев усмехнулся и качнул головой.

— Не извольте беспокоиться, Илья Андреич. Когда Варвара Михайловна к нам соблаговолит вернуться, мы непременно повторим.

За столом засмеялись, а Илья Андреич покраснел и уткнулся в бокал. Козодоев повернулся ко мне, чуть приподнял бокал:

— Ну-с. За нашего гостя!

— За нашего гостя! — подхватили голоса.

Я поднял бокал, кивнул, выпил. Вино и впрямь было хорошим, а после недели Ерофеичева самогона — и вовсе как глоток воды в пустыне.

И всё же, ставя бокал на стол и оглядывая лица вокруг — улыбающиеся, любопытные, оценивающие, фальшивые, — я поймал себя на странной мысли.

В Малом Днище, за дощатым столом у Ерофеича, с мутной бутылью свекольного первача и Марфиными щами, я чувствовал себя сильно уютнее.