Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 13

Вышли, как и договаривались, в полдень.

Денёк выдался паршивый — промозглый, туманный, из тех апрельских деньков, когда хочется залезть обратно под одеяло и притвориться, что никаких мертвяков в природе не существует. Туман лежал на поле, как грязная вата, цеплялся за кочки и верхушки сорняков, и деревня за спиной пропала уже через сотню шагов, будто её и не было.

Впереди в приямке у почти пересохшего пруда горбатилась мельница — тёмная, обросшая мхом, с провисшей крышей и чёрными дырами окон. Колесо перекошено, сквозь дыры в стенах гнилыми зубами торчали жернова… Я всё это уже видел, когда мы ходили за лесом, но в тумане мельница выглядела особенно погано. Даже мне, человеку несуеверному, захотелось перекреститься. Хотя какой с меня крест, особенно теперь-то.

Шли молча. Я шёл первым. Штуцер на плече, в жилетном кармане — терцероль, по бокам, в карманах сюртука — два Лепажа, казалось бы, предназначенных для совсем других целей, на бедре — сабля. Увешан, как ёлка, только без свечей.

Григорий со своим кремневым штуцером и подаренным пистолем за поясом — рядом. Егор, невозмутимый и молчаливый, нёс на плече одну из дедовых фузей, Степан, дед Игнат и Кузьма шли с поджигами. Такой вот отряд получился. Не хуже прочих, полагаю…

По дороге я думал. Как ни странно — не о мельнице и предстоящем штурме. У меня не шёл из головы разговор с Настасьей.

По всему выходило, что у меня проснулся дар. Из тех, что хуже проклятья, но тут уж ничего не поделаешь. Как сказала травница, на костре все горят одинаково, так что почему бы и не попробовать? Чёрные искры, холод в висках — всё это проявления, дара, и чем чаще их вызываешь, тем сильнее они становятся. По крайней мере, так выходило с её лекарским даром. Но наверное, точно так же и с моим дела обстоят?

Собственно, что я знал наверняка? Что на поляне, в лесу, заорав «стоять» от безысходности, я на секунду затормозил мёртвого волка. Я хорошо помнил чувство ужаса и омерзения, когда я «коснулся» чего-то в голове дохлой твари. Я почувствовал. А это значит, что какая-то связь между мной и мертвяком возможна. Возможно отдать приказ. Хотя приказ — это, наверное, сложно… По крайней мере, для начала.

Интересно, а если я могу приказывать мертвякам — могу ли я их чувствовать? Ощущать их, как собака чует волка? По идее, должен мочь. Одно без другого не работает: управление подразумевает восприятие. Но это по идее, а на практике вся моя некромантия состояла из одного крика в состоянии ужаса.

Не тот случай, чтобы полагаться на результаты.

В общем, надо пробовать. Потому что не попробуешь — не узнаешь. И сегодня, думаю, подходящий случай мне подвернётся.

Мельница вблизи выглядела так, что сразу захотелось развернуться и уйти.

Приземистая бревенчатая крыша просела так, что, казалось, ещё чуть — и сложится внутрь. Дверь — массивная, дубовая, когда-то, видно, запиравшаяся на засов — висела на одной петле, приоткрытая. Из щели тянуло духом, от которого Кузьма за моей спиной тихо, но выразительно сглотнул.

Гниль. Прокисшее зерно. И под всем этим — сладковатая, липкая вонь мертвечины, которую ни с чем не спутаешь, если хоть раз нюхал.

— Степан, дед Игнат. Встаёте по бокам от двери. Если что полезет — в голову. Не в пузо, не в грудь — в голову. Помним?

— Помним, барин, — проворчал дед Игнат, перехватывая поджигу.

— Мы — внутрь. Я первый, Григорий за мной. Егор, Кузьма — на расстоянии. Не толпимся, не шумим. Увидел мертвяка — стреляешь. В голову! Выстрелил — назад, перезаряжай. Напарник прикрывает.

Кивнули. Я снял с плеча штуцер, взвёл курок, упёр приклад в плечо. Щёлкнул замок Григорьева ружья. За спиной Егор тихо, по-деловому проверил кремень на фузее — осмотрел замок, взвёл курок на полувзвод, убедился, что всё в порядке… Этот мужик всё делал так, будто на плацу, и я лишний раз порадовался, что отдал ему нормальное ружьё вместо поджиги.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились. Здесь воняло не просто мертвечиной — здесь воняло гнездом. Мертвяки не просто забрели и сели в угол — они тут обосновались. Обжились — если это слово можно применить к нежити.

Глаза начали привыкать к полумраку, и я разглядел кости на полу — мелкие, звериные, обглоданные добела. Крысиные шкурки, бурые пятна на досках. Вдоль стен лежали мешки. Когда-то в них было зерно, теперь — лишь заплесневелая каша, из которой торчали бледные поганки с кулак размером. Механизм мельницы — колёса, шестерни, приводной вал — застыл в неподвижности, обросший грязью и паутиной. Туша есть, а жизни нет — и во всём этом было что-то от дохлого зверя, которого выпотрошили и забыли.

И — тихо. Слишком тихо. Только где-то в глубине капала вода, гулко и мерно, и в дальнем углу чуть слышно шуршало что-то. Явно не мыши. Мыши бегают, суетятся, у них шуршание быстрое, стремительное. Неизвестное нечто шуршало медленно, тяжело, как будто что-то большое переворачивалось в темноте, устраиваясь во сне поудобнее.

Жуть какая…

Мы продвинулись шагов на пять вглубь, и тут Григорий тронул меня за плечо и молча показал глазами влево.

Первый мертвяк сидел на корточках, втиснувшись между стеной и мешками, и если бы не Григорий — я бы его не заметил, потому что в полумраке мельницы тощее серое тело сливалось с фоном.

Армяк, вернее, то, что когда-то было армяком, висел на костлявых плечах бурыми лоскутами. На голове — картуз, съехавший набок и чудом державшийся на лысеющем черепе. Вместо глаз — бельма, рот приоткрыт, нитка тёмной слюны тянулась к полу. Не шевелился. Спал, что ли? Интересно, мертвяки вообще спят?

Григорий поднял штуцер, аккуратно, неторопливо прицелился и выстрелил.

Грохнул выстрел, и голова мертвяка лопнула, а тело обмякло и сползло по мешку. Грохот ударил по ушам, заметался под потолком эхом, и в этом грохоте утонул другой звук — тот, от которого по спине прошёл холодок. Шарканье. Со всех сторон разом, будто выстрел разбудил мельницу, и она зашевелилась, ожила, задышала своим поганым тухлым дыханием.

Второй непокоец вылез справа, из-за столба — быстро, рывком, я даже не успел понять, откуда он взялся, просто вдруг справа оказалось что-то серое и воняющее, здоровенное, в остатках солдатской шинели, и с оскаленной пастью. И это что-то прыгнуло на Егора.

Тот вскинул фузею и пальнул. В упор, в голову — и попал. Вот только тело уже упокоившегося мертвяка по инерции влетело в него, сбило с ног, и Егор оказался на полу с безголовым мертвяком поверх себя. А мертвяк, что характерно, ещё дёргался, скрёб руками, хотя башки у него уже не было — попробуй объяснить это с точки зрения медицинской науки.

Егор заорал — не от страха, а от отвращения, и принялся отпихивать конвульсирующую тушу.

К нему подскочил Кузьма. Кузнец ухватил дохлятину за ногу, рванул в сторону, и Егор выкатился из-под мертвяка. Вскочил на ноги, заозирался — бледный до зелени, залитый бурой дрянью с ног до головы, с выражением лица, которое я бы описал как крайнюю степень омерзения. Однако дисциплина пересилила. Отступив, Егор, как было договорено, пропустил вперёд Кузьму, а сам принялся перезаряжать фузею.

Третья тварь полезла слева, из-за жерновов — баба, или то, что от бабы осталось: сарафан, сбившийся в грязный жгут, и спутанные космы до пояса. Я развернулся, одновременно выхватывая Лепаж, щёлкнул курком, и всадил ей пулю в голову с пяти шагов.

Готово.

И тут сверху посыпалась труха.

Я задрал голову — и обмер. На балке под самой крышей, в паутине и темноте, скрючившись, как обезьяна на ветке, сидел четвёртый дохляк — мелкий, жилистый, в чём-то, что когда-то было рабочим фартуком… Бельмастые глаза смотрели вниз, прямо на Кузьму, который стоял под ним и ничего не подозревал. Тварь оттолкнулась от балки, раскинула руки…

— Кузьма! — заорал я.

Поздно.

Мертвяк обрушился парню на плечи, как мешок с костями, подмял, впечатал в пол. Кузьма рухнул лицом вниз, поджига вылетела из рук и укатилась куда-то в темноту, очки слетели. Тварь навалилась сверху, обхватила, вцепилась в спину — и потянулась мордой к шее, как дворовый пёс к объедкам… Вот только вместо пса был мертвяк, а вместо объедков — живая плоть моего кузнеца, которого мне никак нельзя было потерять.

Даже не пытаясь стрелять в слипшиеся в мерзких объятиях тела, я подскочил к кузнецу, выхватил саблю и рубанул мертвяка по шее. С первого раза не убил, но хватка непокойца ослабла, и Кузьма смог, извернувшись, выкатиться из-под твари.

Я рубанул второй раз: наотмашь, с оттяжкой, вложившись так, что от отдачи заныло запястье. Хрустнуло, чавкнуло, голова отделилась от туловища и покатилась по полу, глухо стуча о доски.

Ох и мерзость, чёрт раздери!

Кузьма сидел у стены и пытался ощупать шею. Руки у парня дрожали. На шее — красные полосы от пальцев, но крови нет. Не достал. На волосок, на мышиный хвост — но не достал.

— Цел? — бросил я.

— Ц-цел, — Кузьма сглотнул. Голос дрожал, но он уже шарил по полу, нашаривая поджигу. Нашёл. Подобрал, нацепил очки, которые каким-то чудом не разбились, поднялся, держась за стену, и кивнул мне: мол, готов.

Молодец парень.

Мельница стихла. На полу лежали четыре мертвяцких тела, мы стояли над ними, перезаряжаясь, и слушали темноту. В мельнице по-прежнему шуршало — дальше, глубже, за жерновами, в помещениях, куда свет из щелей не доставал. Лезть туда, в тесноту, где тварь может сидеть за каждым углом и на каждой балке, — перспектива, от которой Тимоха бы, пожалуй, удавился на месте, лишь бы не идти. Я, впрочем, испытывал точно такие же чувства.

Ну что ж. Самое время испытать свою теорию.

Я прикрыл глаза и мысленно потянулся вперёд, в темноту, не зная, сработает ли, не зная, как это вообще делается правильно, — как тянешь руку в чёрную комнату, надеясь нащупать стену, а не чью-нибудь морду.

Виски сдавило. В голове загустело, зашумело, будто к ушам приложили по морской раковине, по загривку будто пробежала искра… Упрямо стиснув зубы, я потянулся дальше… И — нащупал! Там, впереди, за жерновами, шагах в десяти. Холодное, слепое, тупое. Огрызок чужой воли, шевелящийся в темноте, как головастик на дне лужи.

«Иди сюда!», — мысленно скомандовал я. — «Вперёд! Ко мне!».

Прошла секунда. За ней ещё одна. Ничего. Я стиснул зубы и надавил сильнее, представил, как тяну за невидимую верёвку, привязанную к этому холодному, склизкому комку. И чуть не завопил от радости: получилось!

В отдалении послышалось шарканье ног по полу, и из-за жерновов вышел мертвяк. Медленно, неуклюже, переставляя ноги, как кукла на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Шёл не на запах, не на звук — шёл на мой зов. Получилось! Работает дар! Работает!

Ну, иди сюда, голубчик. Я поднял Лепаж, тщательно прицелился — торопиться было некуда, он шёл прямо на меня, послушный, как телок на верёвочке, — и спустив курок, разнёс ему голову.

Сработало.

Стоя над трупом, я поймал себя на совершенно неуместной, почти детской радости — вроде той, что испытываешь, когда впервые попадаешь из рогатки в забор. Не пришлось лезть в темноту, не пришлось рисковать — позвал, и он сам вышел прямо под пулю… Получилось, чёрт меня возьми! Ну, здравствуй, дар.

Кажется, радость отразилась на лице, потому что Григорий, стоявший рядом, бросил на меня быстрый пытливый взгляд. Я лишь пожал плечами и принялся перезаряжать оружие. А перезарядив, потянулся снова.

Нашёл ещё одного — этот пошёл легче, будто тропинку протоптали. Вышел из-за мешков, низенький, кривоногий, в лаптях, которые ещё не успели сгнить, — Егор снял его из фузеи.

Следующий — длинный, в одних портках, с култышкой вместо левой руки — забрёл сюда, видать, уже покалеченным. Кузьма положил его одним выстрелом, как на пустыре по доскам, и тут же отступил перезаряжать, спокойно, чётко, будто всю жизнь этим занимался. Молодец, парень. Только что ему мертвяк чуть горло не выгрыз, а он стоит и делает своё дело. Надо будет потом Кузьме что-нибудь хорошее сказать. Ему точно приятно будет.

Восьмой мертвяк — последний из тех, кого я мог нащупать, — идти ко мне категорически не хотел. Упирался, как осёл на переправе. Пришлось давить, тянуть, стискивая зубы, пока в носу что-то не лопнуло и по губе не потекло тёплое, солёное.

Вытащил-таки. Упрямца встретил Григорий — одним выстрелом, точно в лоб. И снова покосился на меня, будто что-то подозревая.

Всё?

Я потянулся снова, осторожно, через ломоту в висках. Пусто. Тихо. Ни одного холодного огрызка.

— Кажется, всё, — сказал я, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

Мужики выдохнули — разом, будто задерживали дыхание всё это время. Кузьма утёр лоб, размазав по нему пыль и пороховую копоть, и стал похож на трубочиста. Егор опустил фузею, покрутил шеей — у него на щеке подсыхала бурая мертвяцкая дрянь, и он, видимо, старался об этом не думать. Григорий стоял как стоял — настороженный, ружьё на изготовку, взгляд в темноту.

Правильно делал.

Потому что через секунду я почувствовал снова…

Это накатило откуда-то из глубины — оттуда, куда мой слабенький дар раньше не дотягивался, пока мелочь забивала всё вокруг, как шум забивает тихий звук. А теперь мелочи не стало — и оно проступило.

Что-то за дальней стеной, за помещением, в которое вела дверь, которую я раньше не замечал — она сливалась с брёвнами, и в полумраке её было не отличить от стены. Большое. Плотное. Тяжёлое. Совсем не похожее на те огрызки, которых я вытягивал по одному — те были камешки, а это валун. Я попробовал коснуться — и упёрся. Холодная, непроницаемая стена, и от неё веяло чем-то таким, отчего всё внутри сжалось и захотелось оказаться очень, очень далеко отсюда.

— Назад, — сказал я. — Все назад. Там ещё… Что-то.

С той стороны стены послышался шум, а потом доски затрещали, прогнулись и лопнули, а наружу, раздирая плечами остатки стены, как человек раздвигает кусты, протиснулась тварь. Других слов для определения этого у меня не было.

На голову, а то и на две выше меня, а шире — раза в три, наверное. Раздутое, налитое тело выглядело так, будто его владелец жрал за десятерых, и жрал долго — неделями, а то и месяцами. На бычьей шее и плечах болтались обрывки одежды, руки были толстые, словно брёвна, и оканчивались… Да, руки оканчивались когтями: чёрными, загнутыми, длиной чуть ли не с палец.

Но хуже всего выглядела морда твари. Обычный мертвяк таращится на тебя пустыми бельмами, тупо, бессмысленно, как рыба из ведра. А у этого в бельмах что-то теплилось. Не разум, нет — какая-то тень, осколок, пародия. Но от этого становилось только страшнее.

Тварь выпрямилась, насколько позволял просевший потолок, издала глухое, утробное рычание, и прыгнула. Прямо на нас.

Ударом туши весом в несколько пудов меня попросту снесло. Ударило в грудь, швырнуло к стене… Я впечатался спиной в брёвна, из лёгких вышибло воздух, в глазах полыхнуло белым, и Лепаж улетел из руки в темноту.

Кузьма отлетел куда-то в мешки — поганки, плесень, гнилое зерно взорвались облаком вокруг него, и я на секунду потерял кузнеца из виду. Егора отбросило к жерновам, он ударился головой о каменный круг с глухим и нехорошим звуком, и обмяк.

Григорий был единственным, кто успел среагировать и даже выстрелить, но то ли промахнулся, то ли выстрел не сумел причинить вреда твари… Как бы то ни было, Григорий откатился вбок, снова вскочил на ноги, ухватившись за столб, но штуцер потерял, тот валялся на полу в нескольких шагах от него.

Тварь приземлилась посреди мельницы. Пол содрогнулся, жернова лязгнули. Она стояла, раздутая, огромная, в полосках света, пробивающегося из-под крыши, и медленно крутила башкой, оглядывая нас — как хозяин оглядывает кур, выбирая, какую зарубить на суп. Снаружи послышались обеспокоенные крики, я заворочался, пытаясь подняться, Кузьма вскочил на ноги, вскидывая свою поджигу…

И в этот момент тварь зарычала снова.

Рык этот был страшен.

Низкий, вибрирующий звук, который раздавался откуда-то из самого нутра мёртвой, раздутой утробы, он отражался от стен, от потолка, будто бы даже от самого воздуха, и звучало это так, словно рычала сама мельница. Звук вошёл в кости, в зубы, в позвоночник, и я вдруг понял, что тело моё будто стало чужим. Мышцы окаменели, пальцы свело, руки перестали слушаться, а ноги приросли к полу. И, насколько я видел, то же самое происходило и с остальными.

Кузьма снова повалился в мешки, обмяк — я видел его краем глаза, он лежал с открытыми глазами, с приоткрытым ртом, и не шевелился. Егор так и лежал после удара без сознания. Снаружи оборвался мат деда Игната — на полуслове, будто ему заткнули рот, — значит, и через стены достало…

Паралич. Полный паралич, иначе это никак не назвать.

Григорий стоял у столба, вцепившись в него обеими руками, белый, как мука на полу мельницы. Он держался из последних сил, но даже ему было не под силу поднять зажатый в руке пистоль.

Это что ж, всё, получается?

Я разозлился и бросил все силы на то, чтобы сдвинуться с места. И у меня, как ни странно, это получилось! Рык давил, мял, выкручивал мышцы, но я пошевелился. Медленно, через силу, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места, — но смог!

Сцепив зубы, я попытался нащупать разум этого создания, и, как только ухватил собственный дар, стало вдруг легче. Ненамного, но, кажется, этот эффект можно усилить… Ну-ка, постараемся…

Тварь тем временем повернула голову к Кузьме. Тот лежал ближе всех — беспомощный, с открытыми глазами, в которых стоял ужас. Мертвяк рыкнул что-то ещё и двинулся к нему — неторопливо, уверенно, вразвалочку. Добыча никуда не денется, торопиться некуда.

Ну, нет, морда мертвяцкая! Кузьму я тебе не отдам!

Я оторвался от стены. Каждый шаг давался как через болото — ноги не слушались, мышцы выли, но я переставлял их, один за другим, стискивая зубы так, что, кажется, эмаль захрустела. Пальцы нащупали рукоять сабли.

Шаг. Ещё один. Ещё. Стиснув зубы, до помутнения сознания я впивался в собственный дар, ухватившись за него, будто за спасательный круг — и это работало.

Тварь нагнулась над Кузьмой, и когтистая лапа потянулась к горлу пацана. Да хрен тебе по всей морде!

Преодолев оставшиеся три шага, я стиснул зубы, размахнулся и рубанул.

До шеи мне было не дотянуться, потому я ударил по руке — по предплечью, наотмашь, вложив в удар всё, что осталось. Клинок врезался в мёртвую плоть, рассёк до кости — но так и не разрубил совсем. А потом тварь повернулась ко мне.

Быстро. Чудовищно быстро для такой туши — мгновенно, всем телом, как кошка. Я даже удара не успел увидеть. Просто мир крутанулся, и я оказался на полу, в нескольких шагах от того места, где стоял, с тупой, давящей болью в левом боку. Тварь отмахнулась от меня одним движением лапы — как от мухи — и этого хватило, чтобы отшвырнуть меня в другой конец мельницы. Я попытался встать и застонал. Рёбра. Если не сломаны, то точно треснули. Каждый вдох отдавался болью.

А тварь, меж тем, снова повернулась к Кузьме.

Я не знаю, как мне удалось встать во второй раз, как я пересилил боль и какие силы для этого использовал… Да и неважно это было. Бросившись вперёд, я снова размахнулся и ударил. Только на этот раз — по ноге, под колено, туда, где проходило сухожилие. Может этой мертвячине и удалось обмануть смерть, но анатомию она не обманет: чтобы стоять, существу нужны ноги. И от этого никуда не денешься.

Левая нога твари подломилась, и та тяжело рухнула на колено. Башка оказалась на одном уровне со мной, я выхватил верный терцероль, и, уперев стволы в затылок монстру, спустил сразу оба курка.

Двойной выстрел в упор. Грохнуло так, что мир выключился — звук, свет, всё исчезло на мгновение, и осталась только отдача, ударившая в запястье. Череп мертвяка лопнул, морду разнесло, горячее и мокрое хлестнуло мне по лицу, залило глаза и рот, и я, кажется, заорал, но не услышал собственного крика, потому что в ушах стоял звон, а на груди лежали шесть пудов обмякшего мяса.

Рычание оборвалось. Вот только паралич никуда не делся.

Я лежал под мёртвой тушей и не мог даже вдохнуть — настолько тяжёлой она оказалась. Попытался столкнуть её, не смог и застонал от боли в многострадальных рёбрах.

— Барин! — послышался голос Григория, хриплый, далёкий, как из-под воды. — Живой?

— Снимите… эту… дрянь… — прохрипел в ответ я.

Пришедшие в себя Кузьма и Григорий навалились на тушу и таки сдвинули её в сторону, сбросив с меня на пол. Я вдохнул — полной грудью, жадно, и тут же скрючился от боли в рёбрах. Тело свело приступом кашля.

Откашлявшись, я сел и огляделся. Мельница выглядела как поле боя — собственно, она им и была. Мешки раскиданы, на полу — труха и мука, на стенах — бурые пятна, пороховой дым висит слоями в полосках света… Рядом — огромная туша с развороченной башкой.

Егор у жерновов пришёл в себя, сидел, держась за голову, и тихо, сосредоточенно матерился. У меня отлегло. Живой, значит…

В полоске света я разглядел тушу подробнее. Клочья одежды на плечах оказались остатками некогда белой рубахи, впереди на отвратительно раздутом пузе — фартук. И деревянный крестик на бечёвке, впившейся в толстую шею.

— Мельник, — проговорил присевший рядом на корточки Григорий. — Авдей. Здоровый был мужик и при жизни, а мёртвым, видать, ещё здоровее стал. Отъелся. — Григорий сплюнул. — Я его три года назад последний раз видел. А потом исчез. Теперь, стало быть, понятно, куда делся…

Я ещё раз оглядел тушу. Не верилось, что эта тварь, что проламывала стену и парализовала своим рыком живых, была когда-то человеком. Обычные мертвяки — бессмысленные, тупые. А этот стал чем-то другим. И если на заводике или ещё где сидит такой же, у нас серьёзная проблема.

Я вздохнул. Даже думать о таком не хотелось. А ведь придётся. Но — позже.

— Всё? — спросил Кузьма. Пацан храбрился, голос звучал ровно, но было видно, что перепугался он не на шутку. И хорошо. Может, запрётся теперь в своей кузнице, и выходить оттуда не будет. Хоть не надо будет голову ломать, как ценного специалиста уберечь.

— Всё, — сказал я, прислушавшись — и ушами, как обычно, и даром. — Больше здесь никого нет. Мельница наша.

На воздухе я зажмурился.

Дневной свет ударил по глазам, и я чуть не сел там же, где стоял. Втянул полной грудью, насколько позволяли рёбра, обычный апрельский воздух, с нотками мокрой травы и туманом, — и казалось, ничего прекраснее я в жизни не нюхал.

Степан и дед Игнат ждали снаружи. Дед при виде нас оживился, Степан молча кивнул, но по глазам было видно — отпустило. Ждать за стеной, слушая выстрелы и крики, не зная, что происходит внутри, — удовольствие тоже сомнительное.

Я тяжело опустился на бревно у стены. Рядом пристроился Григорий. Глянул на меня с сомнением, полез за пазуху и достал фляжку. Приложился, крякнул, сунул мне. Отказываться я не стал. Кажется, у нас это уже становилось традицией…

Десять мертвяков. А говорили — пяток. Если и на заводике так будет… Нет, тогда мы точно никакого пороху не напасёмся. Надо бы что-то делать.

Напрашивался самый логичный вариант: отправиться в Порхов и купить порох там. Вот только это займёт уйму времени… И уйму денег. Если что и изменилось в этом мире после того, как мёртвые начали питаться от живых, так это цены. И на порох — в первую очередь. Кроме того, абы кому порох и не продавали.

То есть придётся выбивать разрешение у уездных властей, потом пытаться выжать этот несчастный бочонок, на который у меня сейчас хватит денег, у интенданта, которому порох вообще-то самому нужен и вообще не велено, и вообще у вас тут печать нечёткая, и плевать, что её ставят только каждую вторую среду нечётной недели, а у вас мертвяки последнюю лошадь доедают…

Нет, здесь и сейчас действовать нужно иначе. Всё-таки нужно ехать к Козодоеву. Знакомиться с соседом, попытаться купить пороха у него, а главное — договориться о сере. Будет сера — запустим завод — будет порох. Вдосталь пороха. Ещё и сами продавать начнём.

Решено. Поеду. Завтра же. А сейчас…

Я тяжело вздохнул и поднялся. Рёбра отозвались такой болью, что перед глазами поплыло.

— Ладно, — буркнул я. — Хватит рассиживаться. Кузьма, глянь механизм — на глазок, подробно потом посмотришь. А мы пока мертвяков на улицу стащим да сожжём. Нечего им тут валяться, воздух портить. Мельницу запускать надо. И чем быстрее, тем лучше.

Через час мельница была пуста. Тела догорали на пустыре, чадя чёрным дымом. Кузьма вылез из недр мельницы, весь в пыли, муке и паутине, и доложил: механизм цел, вал в порядке, жернова рабочие. Запруду расчистить, пустить воду — и мельница заработает.

Хорошая новость. Первая за долгое время. Полагаю, это дело стоит отметить.

Ведь не откажет же Ерофеич налить чарку барину, отважному победителю мертвецов и освободителю мельницы от непокойницкой пакости?

Глядишь, Марфа ещё чем накормит…

Мысли о грядущем обеде неожиданно подняли настроение, и к деревне я шёл, едва не насвистывая, лишь иногда прерываясь, чтоб выругаться от боли в рёбрах.

На сегодня лично моя работа закончена. Завтра будет новый день, и не факт, что он окажется легче сегодняшнего. Но это будет завтра.

А пока — обед. И никаких гвоздей!