Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 21

Провожали меня, что называется, всем миром.

Козодоев стоял на крыльце, расставив ноги и заложив большие пальцы за жилет, и на лице его было написано такое выражение, будто он не гостя восвояси отправляет, а родного сына на войну. Варвара Михайловна стояла рядом — бледная, с расцарапанной щекой, но успевшая умыться и переодеться в платье. Впрочем, невзирая на бледность, выглядела она на удивление бодро для барышни, которую несколько часов назад чуть не сожрали мертвяки.

Козодоев, благодарный за спасение дочери, пытался оставить меня ещё на ночь, собираясь закатить пир на весь уезд, и остальные, кажется, были не прочь поддержать это начинание. Сабуров одобрительно крутил ус, Мошнин уже жевал что-то в ожидании, а Бобров, судя по выражению лица, мысленно прикидывал количество выпивки на предстоящем торжестве.

Но я категорически отказался.

Во-первых, мне следовало возвращаться в Малое моё Днище, где дел было, что называется, невпроворот. Во-вторых же…

Положа руку на сердце, я всерьёз опасался развития сцены, едва не случившейся у нас с Варварой Михайловной в мертвяцком овраге. И не потому, что дочка Козодоева мне не нравилась — напротив.

И именно это было хуже всего.

С Варей всё было более чем понятно. Девушка, воспитанная на романах, будто бы сама очутилась в одном из них. Сначала нежданный гость из самого Петербурга падает как снег на голову, уже через час стреляется с нежеланным воздыхателем, отстреливая тому мочку уха, блистает на ужине, а на следующий день спасает красавицу из лап вонючих мертвяков, предварительно уложив кабана одним выстрелом. Тут, пожалуй, трудно не влюбиться.

Я же…

Ну, со мной всё тоже было предельно ясно. Следуя своей дурной привычке, я не мог пропустить мимо себя привлекательную особу противоположного пола. Серьёзных намерений я не имел, а сорвать мимоходом цветок с козодоевской клумбы и удалиться восвояси…

Что-то подсказывало мне, что так лучше не делать. Чревато, так сказать, последствиями.

Да и девушкой Варвара Михайловна была хорошей. Незачем разбивать юное сердце. Пускай найдёт себе более подходящего кавалера — хоть в здешних краях с ними, кажется, и наблюдалось некое напряжение. Главное, чтобы Варя вслед за папенькой не решила, что раз «один из номеров», которым, несомненно, был Краснов, «выбыл» именно по моей вине — я теперь обязан его заменить.

Потому как, казалось мне, от осинки апельсинки не родятся, и если дочь Михаила Васильевича Козодоева втемяшивала себе что-то в свою хорошенькую головку — вряд ли она успокаивалась, пока этого не добивалась.

Словом, несмотря на все увещевания, я был непреклонен, и Козодоев в конце концов сдался. Сдался, впрочем, на своих условиях.

Не терпя никаких отговорок, он велел заложить коляску, в которую погрузили обещанный победителю охотничьего состязания ящик крымского — и, к моему немалому удивлению, бочонок с порохом. Не большой — фунтов на пятнадцать, — но по нынешним временам это было целое состояние. В Порхове такой бочонок мог потянуть рублей на сто, если не больше, да и то ещё поди купи — интенданты уездные за каждый фунт удавятся.

Старый лис явно понимал мою ситуацию — что не от хорошей жизни я к нему, считай, на поклон приехал о сере разговаривать. И отблагодарил меня за спасение дочки самым что ни на есть подобающим образом. По крайней мере, я воспринял это именно так. Потому что отказываться от пороха было бы не просто глупо, а преступно.

Порох — это жизнь. Моих мужиков, моих баб, моих детей, которые сидят за гнилым частоколом и молятся, чтобы дожить до рассвета. Порох решает. А кто его дал и что за это попросит — разберёмся потом.

Ну и, несмотря на мои возражения, в коляску, кряхтя и вполголоса ругаясь, загрузили целиком освежёванную тушу добытого мою кабана. Единственное, без головы. Её Козодоев обещался отделать и выслать мне, как только будет готово, с тем, чтобы я свой заслуженный трофей повесил над камином, как победитель того самого соревнования.

— Ну-с, Александр Алексеевич, — Козодоев обнял меня на прощание, и руки-лопаты сомкнулись на спине так, что мои многострадальные рёбра жалобно хрустнули. — Заезжайте, голубчик. Непременно заезжайте! Дорогу теперь знаете, так что — добро пожаловать, стало быть, в любой день.

— Обязательно, Михаил Васильевич, — ответил я, высвобождаясь из захвата. — Как только заводик запустим — первым делом к вам.

Козодоев чуть прищурился — оценил. Не обещание дружбы, а обещание дела. Это он понимал лучше, чем любые расшаркивания.

— Вот и славно, — кивнул он. — Вот и правильно.

Варвара стояла чуть поодаль, у колонны, и смотрела на меня — молча, прямо, без улыбки. Ветер шевелил распущенные волосы, и царапина на щеке, оставленная веткой во время давешней переделки, придавала ей вид не столько пострадавшей девицы, сколько воительницы, вернувшейся из похода. Я подошёл, взял её руку и коснулся губами — коротко, как положено. Не задерживаясь.

— Рада была знакомству, — сказала она. И после паузы добавила, уже тише: — Приезжайте.

Всего одно слово, но сказанное с той самой хрипотцой, от которой у меня что-то дёрнулось в груди, — но я сделал вид, что не заметил.

— Всенепременнейше, — ответил я с лёгким полупоклоном. — Как только с делами всеми разберусь, так и пожалую.

Варвара усмехнулась одним уголком рта.

— Тогда вы рискуете не приехать никогда вовсе, — помещичья дочь хоть и шутила, но кому, как не ей знать, что дел у барина, требующих неотложного вмешательства — невпроворот…

На этом мы и расстались.

Дорога назад прошла без происшествий.

К коляске с грузом Козодоев добавил четверых своих егерей — конных, при ружьях, по двое едущих спереди и сзади коляски. Мужики были молчаливые, крепкие, из тех, что не трусят в лесу и не шарахаются от каждой тени. Я ехал рядом верхом на Буяне — сидеть внутри, как барыня, мне не позволяли ни гордость, ни привычка.

Буян, кстати, был в отличном расположении духа. Козодоевский овёс пришёлся ему по нраву, и он шёл бодро, пружинисто, иногда косясь на ближайшего егерского коня с видом столичного франта, оказавшегося среди провинциалов. Укусить никого не пытался — видимо, сытый Буян был Буяном миролюбивым. Надо запомнить: путь к сердцу моего жеребца лежит через желудок.

Дорога тянулась пыльная, ровная, с редкими перелесками и ленивыми полями по обе стороны. Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах — то ли ржавчина, то ли кровь, — можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.

Мертвяков мы видели дважды. Первый раз — далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились — слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь — расточительство. Второй раз — ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог — распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.

Дорогой я думал.

О Козодоеве — и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, — знаешь, как торговаться. А щедрый — особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, — опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха — это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил — потому что не мог не проглотить.

О Варваре — и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно — тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?

Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!

К тому же некогда дурить — дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…

Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно — разница эта была в лучшую сторону.

Частокол — ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль — нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.

Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.

Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.

— Коляску — разгрузить, — начал я указывать. — Коней егерских — напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? — это уже егерям.

— Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, — слегка смутившись, ответил главный среди них. — Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение — сердечное наше спасибо.

— Ну, как скажете.

Подумав, я сунул руку в кошель и бросил егерю серебряный рубль.

— Вот, как домой доберётесь, выпейте водки за моё здоровье.

Егеря просияли.

— Спасибо, барин! — почти в один голос проговорили они.

Напоив коней, егеря попрощались и отправились в обратную дорогу, а я остался стоять в окружении своих крестьян возле выгруженного добра.

Сквозь толпу пробился Ерофеич. На лице его читалось облегчение. Приехал, стало быть, барин, не сгинул, не бросил — значит, и дальше всё честь по чести будет.

— Здорово, Ерофеич! — поприветствовал я его.

— Здравствуйте, батюшка, — согнулся в поклоне тот. — Рады видеть вас в здравии! Что обошлось всё, и домой возвернулись! Да ещё и никак с прибытком?

— А уж как я рад, Ерофеич! — и в эту минуту я ничуть не лукавил. Я действительно рад был вернуться в Малое Днище, которое дивным образом уже начал ощущать своим домом. — С прибытком, как без него, — усмехнулся я. — Смотри, Ерофеич. Вон туша кабанья. Возьмите, её, значится, да снесите куда-нибудь. Разделайте да поделите поровну между всеми. Будет, стало быть, и у нас весенний мясоед. Только по справедливости! — я слегка возвысил голос.

Народ вокруг радостно загомонил, на лицах появились улыбки. Ерофеич смотрел на меня круглыми глазами.

— Это откуда ж кабанчик-то, барин? Из козодоевского хлева, что ли?

— С козодоевских угодий охотничьих, Ерофеич, — хмыкнул я. — Трофей мой это. Добыл я кабанчика.

Толпа снова одобрительно загудела, а Ерофеич забегал вокруг добра, бормоча да приговаривая.

— Ай да барин! Ай да хорош! — бормотал он, и сунул нос к ящику. Потянул им так, что тот чуть не вытянулся, глаза прикрыл и даже причмокнул.

— Крымское? — глаза его округлились. — Вот живут же люди!

А потом он увидел бочонок с порохом.

— Это ж… — он даже голос понизил, оглянувшись, будто боялся, что кто-то подслушает. — Это что ж вы такое, барин, Козодоеву посулили, что он вас так одарил?

— Потом расскажу, — усмехнулся я. — А пока распорядись, чтоб вино и порох домой ко мне унесли. Да расскажи, всё ли у нас в порядке?

Ерофеич замялся. Потёр бороду — верный признак того, что «всё в порядке» было не совсем «всё в порядке».

— Ну… в целом, барин, грех жаловаться. Частокол стоит. Мужики работали, Степан их погонял — ажно охрип, бедолага. Кузьма механизм мельничный весь разобрал, смазал, собрал обратно, говорит — хоть сейчас запускай. Григорий караулы держал, ночью стреляли разок — мертвяк к воротам лез, Егор его снял из фузеи. Одним словом, живём.

— Но?

— Дык нервничали все, барин, — Ерофеич вздохнул. — Без вас-то оно как-то… неуютно. Мужики бодрятся, а всё одно — косятся на ворота, считают, когда вернётесь. Григорий, понятно, молчит, ему хоть трава не расти, а остальные… Ну, мнутся. Особливо ночью.

Я кивнул и улыбнулся. Быстро народ привык жить с барином. Что, впрочем, не самое страшное. Если бы меня не приняли здесь, было бы много хуже. А так — нормально.

— Так что, барин? — Ерофеич лукаво прищурился. — Я загляну тогда? Вечерком? Дела наши грешные обсудим, о приключениях своих поведаете, если сочтёте нужным… Да по чарочке, быть может, опрокинем, — конец фразы произнёс он страшным шёпотом, оглядевшись и убедившись, что нигде неподалёку не маячила Марфа с ухватом.

Без меня жена, судя по всему, спуску ему не давала — и свекольной он за эти два дня явно не нюхал. Ишь, мученик.

— Нет, Ерофеич, — усмехнувшись, помотал головой я. — Уж точно не сегодня. Устал я. Сегодня отдыхать буду.

Тот вздохнул, но спорить не стал. Знал уже, когда можно клянчить, а когда — бесполезно.

Сдав Буяна на конюшню — конь, сволочь, на прощание всё-таки цапнул меня за рукав, — я направился к дому, пребывая в самом что ни на есть благодушном расположении духа и, сам того не замечая, насвистывая какую-то ерунду.

И именно в этом состоянии блаженного благодушия я и наткнулся на Настасью.

Травница стояла у забора в заросшем садике и собирала растения. Срезала стебельки ножом, аккуратно, по одному, и укладывала в холщовую сумку на плече.

— Добрый вечер, — сказал я, увидев девушку.

— Добрый, — она выпрямилась, убрала нож и посмотрела на меня. Тёмные глаза скользнули по лицу, задержались — и я вдруг с удивлением поймал себя на том, что робел. Стоял перед ней, как мальчишка перед классной дамой, и не знал, с чего начать разговор.

— Как рёбра ваши, позвольте поинтересоваться? — спросила девушка.

— Лучше. — Я кашлянул. — Спасибо за отвар.

Фляжку с отваром я, к стыду своему, так и не открыл — она до сих пор валялась в седельной сумке. Но Настасье об этом знать, пожалуй, не следовало.

— Лучше — это хорошо, — кивнула она. — Как съездили? Успешно ли?

Мне показалось, что это не было обычной вежливостью, и ей действительно было интересно. Пожав плечами, я ответил:

— С переменным успехом. А к чему это приведёт, поживём — увидим.

И запнулся. Казалось, что я должен был сказать что-то ещё — хоть что-нибудь, чтобы не стоять столбом, — но все слова, которые приходили на ум, были либо дурацкими, либо ненужными. Настасья, впрочем, молчанием не тяготилась.

— Я тут, — она кивнула на свою сумку с травой, — травки кое-какие собираю. Лечебные. Они только здесь растут, в этом садике, больше нигде в деревне таких нет. Как будто специально кто сажал, по округе таких поискать ещё надо… — Она чуть помедлила. — Вы ведь не против?

— Против чего? — не понял я.

— Ну, что я тут хозяйничаю. Сад-то ваш, барин. Вторжение, так сказать.

— Какое вторжение, — я махнул рукой. — Собирайте сколько нужно. В любое время. Мне этот сад без надобности, а вам, видно, от него толк.

— Спасибо, — Настасья кивнула просто, без расшаркиваний. — Сейчас я закончила, но наведаюсь ещё, если позволите. Тут ещё тысячелистник не подошёл, через неделю самое время будет.

— Наведывайтесь, конечно, когда вам угодно будет.

В голове у меня что-то щёлкнуло. Садик. Прелестный садик у дома, где росли диковинные цветы с травами… Которыми «приворожили барина», по словам Краснова. Захотелось вернуться к конюшне, вскочить на Буяна и отправиться в Узлово, где вытряхнуть из поганого рта Краснова-младшего всё, что он об этом знает… А потом всё же довершить начатое на дуэли.

Кажется, я настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал, как Настасья мне что-то говорила.

— Простите, кажется, я задумался. Что вы сказали?

— Говорят, дочка Козодоева страсть какая красивая, — повторила Настасья, слегка лукаво и очень внимательно глядя мне в глаза. — Видели ли вы её? Правду ли говорят или врут всё?

От этого вопроса у меня почему-то полыхнули уши. С трудом совладав с собой, я как можно беззаботнее пожал плечами.

— Видел пару раз… Издали. За столом да на охоте. Особо не присматривался, — выбрал я самую тактичную отговорку.

— Ясно, — девушка усмехнулась, вдруг протянула руку, и сняла у меня с сюртука длинный светлый волос. Подняла, глянула на свет будто бы, и выпустила, разжав пальцы. — Ну, не буду отвлекать. Умаялись вы, должно быть… В дороге, — с этими словами Настасья многозначительно улыбнулась, развернулась и упорхнула к калитке, оставив меня стоять истуканом с пылающими ушами.

— Чёрт, — буркнул я, обуреваемый самыми разнообразными эмоциями, сплюнул в сердцах и побрёл в дом.

Ночью я проснулся от странного ощущения. Тянущего, тревожного — будто кто провёл холодной рукой по затылку. Дар шевельнулся, как шевелится пёс во сне, когда слышит чужие шаги, — не тревога, но предупреждение.

Я открыл глаза.

Лунный свет лежал на полу косой полосой. В комнате было тихо, только за окном потрескивал сверчок и где-то далеко, за частоколом, тоскливо завыло — то ли волк, то ли что похуже.

Надо мной, склонившись, стояла полупрозрачная фигура.

Я резко дёрнулся, рука сама метнулась под подушку — к терцеролю. Пальцы сомкнулись на рукояти, но выстрелить я не решился. Стрелять в призрака — занятие примерно столь же осмысленное, как стрелять в туман. Кроме того, насколько я помню, в прошлый раз призрак не сделал мне ничего дурного, так почему же в этот раз должен? Схватился за пистолет я, скорее, рефлекторно, чтобы ухватить успокаивающую меня частичку материального мира.

Фигура не шелохнулась. Висела в воздухе, чуть подрагивая, как отражение в нечистой воде. Выглядела она точно так же, как и в прошлый раз. И смотрела так же.

— Козодоеву верить нельзя, — внезапно сказал призрак.

Я аж задохнулся в постели. Что? При чём тут Козодоев вообще?

— С ним нужно быть очень осторожным, — продолжал меж тем призрак. Голос был тихим, без эха и потусторонней вибрации — обычный женский голос, только приглушённый, словно доносился через стену. И от этого ещё более жуткий, чем если бы призрачная дама завыла или заскрежетала.

— Молю вас, сударыня, скажите мне, кто вы! — заговорил я, стараясь держаться спокойно. Получилось не вполне: голос сел, и «сударыня» вышла сиплой.

— Что вы хотите сказать? О чём предупредить?

Она будто не слышала. Или не хотела слышать — трудно разобрать с призраками.

— Не верь старому лису. Обманет. Как деда твоего обмануть хотел.

Сердце стукнуло чуть сильнее, чем следовало.

— Кто вы? — повторил я. — Я разбудил дар. Не пора ли мне получить ответы?

На этот раз она будто присмотрелась ко мне. Склонила голову набок — жест живой, человеческий, совершенно неуместный у призрака. Глаза — тёмные пятна на полупрозрачном лице — остановились на мне, и в них мелькнуло что-то, отчего мне стало не по себе. Будто бы она узнавала в моём лице что-то — или кого-то, — и от этого ей было больно. Если призраки могут чувствовать боль.

— Пора, — кивнула она. Сама себе, кажется. Не мне.

В комнате стало совсем темно — луну закрыло тучей.

— Ответы найдёшь в доме на болотах, — ответил призрак.

— В доме на болотах? В каком доме? — быстро спросил я, но фигура уже подёрнулась рябью, как вода от камня.

— На болотах, — повторила она тише. — Иди на болота. Ответы — там!

И исчезла. Не растаяла, не растворилась — просто погасла, как гаснет свеча, когда на неё дуют. Мгновение назад была — и вот уже нет. Только холодок пробежал по загривку и лёгкий сквозняк из ниоткуда.

Я ещё долго сидел в темноте, глядя в стену. Терцероль лежал на коленях, тяжёлый, материальный и бесполезный. А в голове звучало одно:

«Иди в дом на болотах. Ответы — там».

Что ж, ответы… Ответы мне, пожалуй, нужны. А значит — следует в этот самый дом отправляться.

Знать бы ещё, что это за дом такой, и где он находится…