Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 10

Возни в доме оказалось — на целый день.

Первым делом я обошёл все комнаты, прикидывая, с чего начинать.

Жить-то в доме можно, но далеко не сразу. Сначала следовало сделать так, чтоб у меня была хотя бы одна комната, в которой не придётся на плесень глядеть да пыль десятилетней выдержки вдыхать. Остальное подождёт. И начинать следовало со спальни.

Спален на втором этаже было три, не считая заколоченной. Одна — угловая — явно предназначалась для гостей. Промёрзшая, с выбитым стеклом и сквозняком, гуляющим по углам. Да и из мебели там — узкая кровать да комод, а если уж я собрался улучшать жилищные условия, то делать это стоило кардинально, не довольствуясь полумерами. Вторая спальня была побольше, с широкой кроватью и секретером, но потолок в углу провис, и на полу темнело подозрительное сырое пятно. Не годится.

Третья спальня была дедова. Большая кровать с балдахином, комод, тяжёлое зеркало в раме, шкаф с книжками — ещё один, поменьше того, что в кабинете. Начитанный был дед, не у каждого дворянина в Петербурге такую библиотеку увидишь. Особенно — не для красоты собранную. С двух сторон от кровати стояло по тумбе с ящиками, будто созданных для того, чтобы ставить на них лампу.

Я заглядывал сюда ещё вчера, но мельком, сегодня же решил осмотреть повнимательнее. И очень быстро пришёл к выводу, что из всех трёх спален эта — самая ухоженная, если это слово вообще применимо к комнате, в которой десять лет никто не жил. Пыли меньше, мебель цела. Ставни заколочены, но стекло целое. Окончательно решило дело то, что в спальне была ещё одна дверь, ведущая прямиком в дедов кабинет, который мне приглянулся ещё в прошлый раз, и который я твёрдо вознамерился сделать своим.

Решено. Занимаю дедову спальню. А потом и за кабинет возьмусь.

Я скинул сюртук, повесил на крюк у двери, засучил рукава и принялся за работу.

Веник нашёлся в кладовке за кухней — старый, растрёпанный, но годный. Там же — ведро, совок, какие-то тряпки и ветошь. Колодец был во дворе. Вода мутноватая — пить её я не рискнул, но для уборки сойдёт. Потом надо будет мужиков кликнуть, почистить его — и питьевая будет.

Я отыскал бадью, натаскал в неё несколько вёдер воды, пока не взмок, и взялся за уборку. Надо же — утро раннее, а я уже мокрый, как мышь, ещё и грязный, как чёрт, в пылюке весь да в паутине. Барская работа, нечего сказать. Видели бы меня сейчас петербургские знакомые — померли бы со смеху. Александр Дубравин, гроза салонов, бич карточных столов и поглотитель дамских сердец, на четвереньках драит полы в заброшенном доме на краю мертвяцкой губернии. Анекдот, каких поискать еще нужно.

Денщиком бы обзавестись… Да слугами… И служаночками, да. Молоденькими и смешливыми. Угу. Работай, барин. Денщика ему. Был бы денщик — с мужиками бы забор строил. Там лишние руки важнее. А здесь и сам справлюсь. Опять же — не для кого-то, для себя стараюсь.

Потихоньку дело спорилось. Я мёл, скрёб, мыл, протирал. Содрал с кровати истлевшее покрывало — перины под ним оказались вполне пригодными для использования, только пропылёнными насквозь. И даже не сырыми. Вытащил во двор, выбил палкой — пыль стояла столбом, как после артиллерийского залпа. Вернул на место. Протёр комод, зеркало, подоконник. Ставни удалось открыть — петли заржавели, но поддались. В комнату хлынул дневной свет, и она сразу ожила, стала больше и приветливее.

Полы пришлось промывать трижды, потому что после первого раза вода в ведре сделалась чёрной. Пыль, мышиный помёт, какой-то сор, занесённый сквозняком через щели… Второй раз — уже чище. На третий раз под тряпкой проступил тёмный и тёплый благородный дуб с благородным рисунком. Хороший пол, богатый. Пожалуй, получше, чем у меня на петербургской квартире был.

Оставалось постельное бельё. Я побродил по дому и наткнулся на каморку за кухней — маленькую, с низким потолком и узким оконцем. Экономкина, должно быть. В каморке стоял большой, окованный железом сундук с тяжёлой крышкой. Незапертый, к счастью. Открыв, я покопался в нём, и к вящей своей радости нашёл то, что искал: стопки белья, аккуратно сложенного и переложенного пучками полыни от моли. Простыни, наволочки, пододеяльники — всё льняное, плотное, чуть пожелтевшее от времени, но чистое. Одеяла тоже были там, а на самом дне нашёлся даже полог для балдахина — кисейный, с вышивкой по краю. Покойная экономка была женщиной обстоятельной. Спасибо ей за это, ну и царствие небесное.

Перетаскав бельё в спальню, я застелил кровать, повесил полог, и, отступив на пару шагов, оглядел результат. А ведь неплохо, неплохо… В Петербурге в моей квартирке и кровать была попроще, и света поменьше… О закутке в Ерофеевской избе и говорить не стоит. Кровать, комод, зеркало. Чистый пол, свежее бельё, свет из окна. Жить можно. И вполне даже неплохо.

Немного передохнув, я взялся за кабинет.

Тут работы оказалось меньше — комната была закрыта плотнее, и пыли набилось не так много. Смел, протёр, промыл пол. Стол дубовый — массивный, красивый — протёр отдельно, с отдельным тщанием. Нравился он мне.

Письменные принадлежности привёл в порядок и оставил на столе, вставил в подсвечник новые свечи. Книжный шкаф трогать пока не стал, это отдельная история. А то полезу, начну книжки перебирать, да завязну дотемна, а работы ещё хватает. Медвежью шкуру тоже пришлось во дворе выбивать — умаялся её таскать туда-сюда, тяжеленную.

После не без удовольствия добрался до оружейного шкафа. Остаток арсенала никуда не делся, я окинул взглядом стоящие в гнёздах ружья, стёр пыль со всех поверхностей, до которых дотянулся, и снова запер шкаф, убрав ключ в карман.

Оставался камин. Я спустился во двор и нашёл за домом дровник. Бревенчатый, крепкий… Кажется, дед делал на совесть вообще всё, до чего дотягивался. Дровник исключением не стал. Дрова внутри, понятное дело, сопрели, но несколько чурок посуше отыскалось, и я натаскал их наверх. Растопка нашлась там же. Уложив дрова, я разложил растопку, чиркнул спичкой, подул…

Огонь занялся не сразу — дымоход тянул, но лениво, с непривычки, а когда всё же разгорелся, дым пошёл в комнату. Я чертыхнулся, открыл заслонку пошире, подождал — и через пару минут тяга наладилась, пламя загудело, и в камине уютно затрещало.

Я выпрямился, отряхнул колени и огляделся.

Теперь вокруг было что-то, напоминающее уют. Огонь в камине, медвежья шкура на полу, дубовый стол, за которым вёл дела дед… А теперь, по всей видимости, буду вести я. За окном — весеннее небо, верхушки деревьев, дымок из деревенских труб… Тихо. Тепло. Хорошо.

Я сел за стол, положил перед собой саблю — поперёк, по привычке, рукоятью к правой руке — и уставился в стену.

Итак. Что мы имеем в итоге?

В первую очередь, пожалуй, нужно ехать знакомиться с этим Козодоевым. Без пороха мы как без рук. Возможно, сначала стоило бы очистить заводик, чтоб уже чётко понимать, что есть, так сказать, на руках, но это было рискованно.

Это про мельницу Григорий говорил, что там пара мертвяков, а вот о заводике слава дурная, там их могло обосноваться куда больше. Даже с дедовым арсеналом и с поджигами, обещанными Кузьмой, можно не справиться. Потому как ружья — это хорошо, но в них и заряжать что-то надобно. А пороха — кот наплакал. Так что нужно ехать к дорогому соседу, договариваться о сере и изыскать возможность достать порох на первое время.

В позиции просителя быть мне не хотелось, но что уж тут поделаешь? Придётся как-то крутиться. Представлюсь, налажу отношения — а там посмотрим. Что до дедовой ссоры — ну, не я же с ним ссорился. Может, и выгорит. Может, и нет. Но попробовать стоит.

Это — одно. А вот другое…

Я тяжело вздохнул.

Люди. Всё упирается в людей. Пятнадцать работоспособных мужиков на всю деревню — и этими пятнадцатью надо и частокол ставить, и в лес ходить, и дозоры нести, и мельницу чинить, и заводик расчищать. А ведь скоро пахать, и поля сами себя не засеют. Как ни крути — не хватает. Катастрофически.

Где взять людей? Нанять — не на что. Попросить у соседей — с какой стати им своих мне отдавать? Переманить из других деревень… Я даже фыркнул. Что я им предложу? Мертвяков за забором? Можно, конечно, дождаться, пока новые народятся — но это лет пятнадцать, и то, если повезёт.

Я просидел так несколько минут, перебирая варианты, и ни один из них никуда не годился. Будто в стенку упёрся. И как эту стенку ни пинай — толку не выходит.

Ладно, потом. Не сейчас. Придумаем что-нибудь.

Чтоб отвлечься, я встал и пошёл к заколоченной двери.

Она маячила в конце коридора — единственная загадка второго этажа, которую я пока отложил на потом. Доски крест-накрест, гвозди по самую шляпку… Кто заколотил, зачем — неизвестно. Вчера я подёргал дверь и оставил, не до того было. Сегодня же руки чесались. В буквальном смысле: после двух часов уборки хотелось заняться чем-нибудь другим, и заколоченная дверь подвернулась как нельзя кстати.

Отправившись в сарай, я нашёл тяжёлый ржавый, но крепкий ломик со сплющенным концом. Вооружившись им, я вернулся в дом, поднялся, примерился, поддел первую доску…

Уф.

Гвозди сидели мертво. Вбивали их от души — длинные, кованые, по самую шляпку, так что дерево вокруг потрескалось. Я навалился, доска затрещала, гвоздь пополз из дерева с протяжным скрежетом. Вытащил. Второй. Третий. Доска отошла, я отбросил её в сторону. Вторая доска далась легче. Третья…

На третьей всё и случилось.

Доска оказалась трухлявой внутри — снаружи целая, а нутро сгнило. Когда я навалился на ломик, она не отошла — и лопнула. Резко, со звонким треском, и длинная острая щепка, отлетев, полоснула мне по левой руке. По тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам, наискось.

Почувствовав боль, я посмотрел на руку и выругался.

Не знаю, как, но рассечь руку мне удалось глубоко. Кожа разошлась, открывая под собой яркое, алое, противно и влажно блестящее живое мясо. И кровь. Много крови, хлынувшей сразу, обильно, заливая пальцы, капая на пол. Горячая. Странно, как остро чувствуешь, что кровь горячая, когда она течёт по собственной руке.

Я зашипел сквозь зубы, зажал рану правой рукой и отступил от двери. Кровь проступала между пальцами, капала на половицы. Тёмные капли на светлом дереве выделялись особенно отчётливо. Чёрт. Много. Сильно больше, чем хотелось бы… Эдак, если не перетяну, и истечь могу, кто б подумал…

Вот глупая смерть будет. Придёт обеспокоенный Ерофеич с мужиками вечером, а барин обескровленный на полу валяется. Вот будет потеха… Ерофеич надуется важно, снова изречёт своё вечное «Нечисто!», а потом возьмёт с мужиками и сожжёт дом на хрен…

Тьфу! Какой только бред в голову лезет!

Я огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было перетянуть руку. Выругался, достал из кармана носовой платок, обмотал руку, затянул узел зубами… Платок мгновенно набух красным, но течь вроде стало меньше. Или показалось.

Нет, точно показалось. Останавливаться кровь даже не думала. Я привалился к стене и вдруг понял, что мне стало нехорошо. Рана получилась явно глубокая, и, если не предпринять меры, картины, что вставали недавно в моём воображении, могут оказаться вполне реалистичными. Хорош вояка — порезался об доску. Мертвяки не сожрали, волк не загрыз, а доска… Доска справилась.

Я уже готов был вскочить и бежать в деревню за помощью — как бы смешно это ни звучало, когда за спиной вдруг послышался голос.

— Помочь, барин?

Голос был тихим, женским и спокойным. Таким обычно спрашивают налить ли чаю, или вернётся ли барин к ужину. Вот только на меня этот голос произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Потому как меньше всего я ожидал услышать кого бы то ни было в заброшенном доме на холме, куда, по словам Ерофеича, не суётся ни одна живая душа.

Я обернулся.

У перил, сложив руки на груди и с интересом глядя на меня, стояла стройная фигурка в цветастом платье.

Настасья. Травница.

Что ж. На ловца и зверь бежит.