Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 20

Уперев приклад штуцера в плечо, я целился в тёмную глубину оврага, откуда нарастало шарканье, треск и утробное ворчание, и одновременно тянулся туда же даром.

Я пытался нащупать уже знакомые огарки разумов, послать им простой и понятный образ: тут никого нет, идите обратно, тут пусто, жрать нечего. Но этих огарков было слишком много. Холодные, слепые, голодные, они сливались друг с другом, как капли в луже, и я попросту не мог выделить какой-то один. Всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. А на всех сразу силы моего дара не хватало. Дар пасовал. На одного, даже на двух — хватало. На стаю — нет.

Ладно. Значит, драки не избежать. Значит, по старинке: свинец, порох и добрая сталь.

За спиной Варвара заряжала штуцер — я слышал шорох бумаги обкусанного патрона, сухой стук шомпола, потом щелчок капсюля. Действовала Варвара молча, быстро, без суеты. Девочка умела обращаться с оружием — не для красоты, не для папенькиной гордости, а по-настоящему. Козодоев, может, и купил ей штуцер на именины ради форсу, но сама она относилась к этому занятию, как подобает.

— Готова, — сказала она.

— Держитесь за мной. Стреляйте по тому, что я не достану саблей. И — в голову, Варвара Михайловна. Только в голову. Больше их ничего не берёт.

— Я знаю.

Ветки затрещали совсем близко, что-то тяжёлое ломанулось через подлесок, и из полумрака, из переплетения корней и палой листвы, вымахнула тварь.

Я ожидал увидеть уже привычного мертвяка. Человека — серого, шаркающего, с бельмами. Вот только из-за деревьев на свет вывалилось нечто другое.

С первого взгляда я даже и не понял, что это такое. Существо передвигалось на четырёх ногах, было ростом мне едва не по грудь, и отдалённо напоминало борзую. Длинные ноги, узкое тело, вытянутая морда… Вот только было оно раза в два, а то и в три больше живой борзой, словно её надували, как пузырь: разбухшая, обросшая бурыми наростами, с лапами, которые упирались в землю, как сваи. Хуже всего была пасть: вытянувшаяся, разросшаяся, набитая зубами, которых у живой собаки отродясь не бывало. Длинные, частые, загнутые внутрь — не собачья пасть, а капкан. Вцепится — не вырвешься.

За первой показалась вторая. Такая же, только крупнее, и на шее — лоскуты кожаного ошейника, въевшегося в мёртвую плоть. Я, кажется, даже именную бляшку разглядел на ошейнике, только клички не прочитал — как-то не до того резко стало.

Обе твари кинулись на нас разом.

Я выстрелил в переднюю — и попал точно туда, куда целил. Пуля вошла в лоб, тварь по инерции кувырнулась через голову, как подбитый заяц, врезалась мордой в землю и замерла, въехав в куст. Вторая на полном ходу налетела на неё, споткнулась и слегка замедлилась — и этих двух секунд мне хватило. Я отбросил разряженный штуцер, рванул саблю из ножен и шагнул навстречу.

Тварь вскочила и оскалилась. Пасть разинулась так, что, казалось, можно засунуть в неё голову, чего я, впрочем, делать не собирался. Бросилась — низко, стелясь над землёй, как живая борзая на зайца, только вот за зайца сейчас был я. А мне не нравилось быть зайцем.

Отступив в сторону, я повернул корпус и ударил саблей. Наотмашь, по шее, как бил мертвяков на мельнице, вкладывая всё тело, разворачиваясь на опорной ноге, с оттяжкой. Вот только удар, который какого другого мертвяка пополам бы развалил, не оказал на мёртвую борзую никакого воздействия. Клинок вошёл — и застрял. Так же, как с волком было. Да что ж это такое-то, а?

Вот только если с волком клинок застрял в позвонках, то у этой дряни шея оказалась покрыта чем-то, чего я раньше у нежити не видел: кожа затвердела и пошла какими-то пластинами, бугристыми, жёсткими, как панцирь жука. Сабля засела на полпути, заклинилась между пластинами, и я, стиснув зубы, упёрся сапогом твари в бок и рванул обеими руками, пытаясь высвободить клинок.

Тварь дёргалась, молотила лапами по земле, разбрасывая листья и кости, пасть лязгала в вершке от моего колена, а сабля всё не выходила. Пахло — о, как пахло! — гнилью, псиной и чем-то ещё более кислым и мерзким, отчего горло перехватило.

Рванув собаку вбок, я удачно провернул её тушу, и за спиной грохнул выстрел. Голова твари дёрнулась, из-под хитиновых пластин брызнуло бурое — и тело обмякло. Хороший выстрел. Нет — отличный, чтоб её! Варвара всадила пулю в полутьме, с десяти шагов, точно в голову трепыхающейся собаке. Девочка стреляла лучше половины моих мужиков в Малом Днище! Правда, боюсь, это о моих мужиках говорило больше, чем о девочке, ну да ладно.

Я наконец-таки выдернул саблю из обмякшей туши — с хрустом, с чавканьем, от которого я, кажется, уже даже не морщился — и тут из-за поваленного дерева на меня кинулся мертвяк.

Свежий, быстрый, не чета тем полуразложившимся доходягам, которых мы стреляли на дороге. Этот жрал хорошо и часто — по нему было видно: мышцы не усохли, руки были крепкими, и двигался он так, как не должен двигаться мертвяк, — резко, ловко, с какой-то звериной грацией.

Я встретил его саблей — рубанул от плеча поперёк груди, глубоко, до позвоночника. Тварь дёрнулась, посмотрела на меня — и полезла дальше как ни в чём не бывало. Ну да, конечно. Грудная клетка мертвяку ни к чему. Сердце не бьётся, лёгкие не дышат. Хоть пополам его разруби — голова-то целая. Вот только попасть по голове из той позиции я не мог никак, а мертвяка нужно было хоть как-то затормозить.

Он рванулся вперёд, вцепился мне в рубаху, потянул на себя. Ткань затрещала. Я уклонился от разинутой пасти, инстинктивно поддал ему коленом в живот — бесполезно, боли он не чувствовал, зато я чуть не свалился, поскользнувшись на чьих-то рёбрах. Я поменял тактику: ногой под колено, подсечка, тварь завалилась на спину — и я вбил клинок ей в голову, через глазницу. Хрустнуло. Тварь дёрнулась и затихла.

Я выдернул саблю, обернулся — и едва успел отскочить. Следующий мертвяк прыгнул на меня, присев на четвереньки и оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, как лягушка, и если бы я не дёрнулся вбок, тварь приземлилась бы мне на плечи. Она грохнулась рядом, на четыре кости, развернулась мгновенно — и я рубанул. По руке, у плеча, наотмашь. Почти отсёк — рука повисла на лоскуте, мертвяк завалился набок, я шагнул, пинком перевернул его на живот и рубанул по шее. Раз, другой. Голова отделилась от тела, и мертвяк затих.

— Штуцер! — крикнул я, подхватывая с земли свой, разряженный и бросая его Варваре. — Заряжайте!

Она поймала — и тут же зашуршала, заряжая. А я повернулся к следующему непокойцу, который уже лез из кустов, низко, на четвереньках, скаля зубы.

Ещё один. И ещё. Два сразу — я рубанул первого по ногам, подсёк, добил, второй налетел сбоку, я ушёл перекатом, вскочил — рёбра полоснуло болью так, что в глазах потемнело, и рубанул сверху вниз, разваливая череп. Из-за спины грохнул выстрел — Варвара сняла ещё одного, который полз к нам справа, между корнями, прижимаясь к земле, как ящерица. Потом ещё выстрел — уже из моего штуцера. Попала. Снова в голову.

Девочка стреляла, как на учениях. Молча, без крика, без истерик, без единого лишнего движения. Кузьма бы позавидовал. Я бы, возможно, тоже. Если бы на зависть было время.

На меня бросились сразу трое непокойцев, и на какой-то миг я даже запаниковал. Однако один запнулся о корень и рухнул, дав мне секундную передышку, второго я сбил с ног сам, ударив сапогом в грудь, а третьему с первого удара срубил башку сильным ударом в плоскости. Тот рухнул, а я поспешил к его товарищам, барахтающимся на земле, и в три удара саблей окончательно их упокоил.

Фух. Всё, что ли?

Я стоял посреди оврага, тяжело дыша, по локоть в мертвяцкой слизи, и слушал. В ушах стучала кровь, рёбра ныли, правое запястье жгло после удара о хитин — но вокруг было тихо. И тишина была та настоящая, не затаённая. Я аккуратно потянулся даром — и ничего не почувствовал. Абсолютно.

Что ж, кажется, отбились.

Я перевёл дух и посчитал мертвяков.

На дне оврага лежало одиннадцать тел. Две мёртвые борзые — раздувшиеся, хитиновые, с крокодильими пастями, и девять мертвяков-людей — быстрых, ловких, откормленных и совсем не похожих на обычную нежить. Шестерых порубил я, двоих сняла Варвара. Восемь-три, стало быть, включая борзых, и все в нашу пользу. Неплохой счёт. Особенно для двоих без укрытия на дне оврага, набитого костями.

Подойдя к ближайшему мертвяку, я вытер саблю о его одежду — которая, к слову, ещё не успела истлеть и превратиться в лохмотья, и пинком перевернул его на спину.

— Хм. Интересно как…

На мертвяке был надет перепачканный, но вполне узнаваемый мундир из грубого зелёного сукна. Егерский, значит… Бегло осмотрел остальных — то же самое. У одного всё ещё болталась на туловище сумка для дичи, у второго — охотничий нож на поясе, третий мог похвастать собачьим свистком на шее…

Егеря, выходит. И, скорее всего — козодоевские. Пропали, видать некогда — не настолько давно, чтобы одежда превратилась в лохмотья, но и не настолько недавно, чтоб успеть откормиться. Хозяин списал их то ли на мертвяков, то ли на людей лихих, то ли ещё на что, и особенно искать не стал, по всей видимости.

А они вот где. На дне оврага, в одной норе с мёртвыми борзыми. Вместе ходили на охоту, вместе кормили собак, вместе умерли — и вместе обратились. Обживали яму сообща, таская сюда всё, что попадалось: оленей, лис, зайцев. И, судя по костям с пальцами, — не только зверей. Кто-нибудь из козодоевских крестьян пропадал за последнее время? Наверняка пропадал. Да кто ж их считать будет, у козодоева их вон сколько…

Я подошёл к борзой с ошейником. Бляшка на ошейнике позеленела, но буквы я разобрал. «Гроза». Интересно, не из тех ли вершининских, что бешеных денег стоили да тренированы были нежить чуять? Вот, стало быть, недочуяли. Сами нежитью стали. Да какой!

Хитин на шкуре, разросшиеся пасти, увеличившиеся размеры — всё это что-то новое, сродни мёртвому мельнику. Твари менялись, наращивали броню, обретали способности — как будто мёртвое тело пыталось защитить себя от того, что его убивает. Расскажи кому — прозвучит как бред горячечный. А выглядит — как застрявшая в хитине сабля. Если такие твари появляются там, где мертвяки живут стаей и жрут вдоволь, у нас проблема. Большая, серьёзная проблема. Пока, правда, больше козодоевская, хоть он о ней пока и не догадывается, но в перспективе…

Ладно, об этом — потом. Сейчас — живые.

Я ещё раз тщательно вытер саблю, вложил в ножны и подошёл к Варваре. Она стояла, прислонившись спиной к стволу дерева с моим штуцером в руках — перезаряженным, замечу, и готовым к стрельбе. Раскрасневшаяся, тяжело дышащая, волосы растрепались, косы расплелись и свободно падали на плечи, редингот перепачкан был землёй и бурой дрянью, на щеке краснела ссадина.

А выглядела она при этом… Ну, скажем так. Если бы мне кто-то сказал, что женщина после боя с мертвяками, с растрёпанными волосами и ружьём в руках, может выглядеть так, что у тебя пересыхает во рту, — я бы рассмеялся. А теперь вот что-то не до смеху было…

— Вы в порядке? — спросил я.

— Я — да, — она посмотрела на меня, и в глазах её стояло что-то, чего я прежде не видел. Не страх, не благодарность — огонь. Тихий, ровный, как угли в камине, от которых, если подуть, полыхнёт так, что не потушишь. — Интересный вы человек, Александр… Алексеевич. Отменный стрелок. Непобедимый дуэлянт. Превосходный всадник. Отчаянный рубака, — она чуть наклонила голову, и растрёпанные волосы упали ей на лицо, и она не убрала их. — Скажите, Александр Алексеевич… Вы во всём так же хороши, как с пистолетом, саблей, на коне и со штуцером?

— Я не лишён недостатков, — сказал я. Стоило бы, наверное, на этом остановиться, но язык, как обычно, работал быстрее головы, а голова, как обычно, вроде как и не возражала.

— И какой же из них главный? — прищурившись, посмотрела на меня девушка.

— Не могу устоять перед неземной красотой, — выдал я чуть пересохшим горлом.

Мы стояли близко. Слишком близко. Так, что я чувствовал её дыхание — тёплое, частое, — и запах, в котором пороховая гарь мешалась с чем-то цветочным. Её губы были приоткрыты, в глазах плясали бесенята, и… Не удержавшись, я потянулся к ней. А она не отстранилась. И…

Сверху посыпались камни и комья грязи.

Затрещали кусты, застучали сапоги по склону, кто-то громко, с чувством и выражением, выматерился, и вниз, в овраг, скатилась вся честная компания. Козодоев первым — багровый, расхристанный, в расстёгнутом сюртуке, с ружьём наперевес. За ним Сабуров — выглядящий угрожающе и готовый сию же секунду идти в бой. Бобров съехал на заду, ругаясь. Мошнин застрял в кустах на полпути и барахтался там, как жук на спине. Егеря с собаками лезли следом, собаки заливались лаем, и через полминуты на дне оврага стало тесно, шумно и совершенно невозможно.

Мы отступили друг от друга. Быстро, одновременно, как два дуэлянта по команде секунданта. Варвара отвернулась, поправляя волосы. Я сделал шаг назад и принялся деловито осматривать ножны, будто на самом их кончике обнаружилось что-то чрезвычайно важное.

— Варенька! — Козодоев, увидев дочь, бросил ружьё и кинулся к ней. — Живая! Господи, живая! — схватил за плечи, оглядел, ощупал, убедился. Побелел, покраснел, повернулся ко мне — и в глазах его было столько всего, что я и разобрать-то сразу не смог.

— Жива, папенька, — Варвара мягко высвободилась из отцовских лап. — Александра Алексеича стараниями.

Козодоев посмотрел на трупы. На мёртвых борзых с хитиновой шкурой, на кости, устилавшие дно оврага, на егерские мундиры на мертвяках. На меня — перепачканного, в бурой слизи с ног до головы, со штуцером на плече, и кивнул.

— Вижу, — сказал он. И замолчал. На лице его отразилось напряжённая работа мысли, и мне было весьма интересно, что именно сейчас просчитывал козодоевский арифмометр.

Сабуров обошёл тела. Остановился у борзой, присел, потрогал хитиновые пластины на шее — и присвистнул.

— Это что ж за дрянь? — проговорил он, проведя пальцем по хитину. — Броня, что ли? У дохлой собаки?

— Похоже на то, — сказал я. — Сабля застряла, выстрелом добивать пришлось.

Сабуров поднял голову и посмотрел на меня. В глазах — не испуг, нет. Уважение и тревога в равных долях.

— Такого я даже на Кавказе не видел, — сказал он. — А я на Кавказе видел многое.

Бобров перекрестился — размашисто, от души, и, кажется, не в первый раз за это утро. Мошнин, который всё-таки выбрался из кустов на склоне и добрался до дна оврага, увидел борзых, позеленел и отошёл за дерево. Оттуда послышались характерные звуки. Ну, Евграф Поликарпович, бывает. Не каждый день мёртвых собак с крокодильими пастями видишь.

Егеря, опознав мундиры на мертвяках, переглянулись и притихли. Один, постарше, с обветренным лицом и седой бородой, снял шапку.

— Семёныч, — сказал он тихо, глядя на ближайшее тело. — И Кондрат. И Михейка… Вот, значит, куда они делись…

Козодоев молчал. Стоял, смотрел на мёртвых егерей — своих мёртвых егерей, — и лицо его было каменное, непроницаемое, как вчера за столом, когда Краснов ляпнул про ведьму. Вокруг шумели, переговаривались, Бобров что-то бормотал, собаки рвались с поводков и скулили, но Козодоев молчал. И это его молчание было выразительнее громкого крика.

Потом он повернулся к старшему егерю.

— Этот овраг, — сказал он. — Почему не чищен?

Егерь переступил с ноги на ногу, отвёл глаза.

— Дак мы сюда не ходим, Михал Василич… Место дурное, собаки не идут, мы и…

— Дурное место, стало быть, — негромко проговорил Козодоев. — В моих владениях. И вы. Туда. Не ходите!

Егерь побелел и замер, не зная, чего сказать.

— Ладно, — кивнул Козодоев. — Разберёмся.

В этих двух словах было что-то, наверняка известное козодоевской дворне, потому что слышавшие это егеря побледнели и невольно попятились. Козодоев же тем временем будто забыл об этом, повернулся ко мне и проговорил:

— Благодарю вас, Александр Алексеевич. Я обязан вам жизнью дочери.

Смешливый помещик, хвастающий крымским вином, куда-то спрятался, и наружу выбрался тот Козодоев, которого я вчера видел в кабинете. Серьзный и суровый. Тот, чьё слово значило больше, чем поступки многих.

— Не стоит благодарности, Василий Михайлович, — так же серьёзно ответил я, без ложной скромности и бахвальства. — Варвара Михайловна здесь тоже знатно отметилась. Три мертвяка здесь — её рук дело. Включая борзую, между прочим.

Глаза Козодоева округлились, он бросил на дочку взгляд, полный гордости, и тут же снова стал серьёзным. В его голове снова щёлкал арифмометр. И, кажется, сейчас я понимал, что именно он там считает. Овраг, набитый нежитью, на его землях, в трёх верстах от его поместья. Пропавшие егеря. Мёртвые борзые, которые стоили столько, что за эти деньги можно было купить деревню.

Ну и молодой Дубравин, в одиночку этот овраг зачистивший, и перед которым Козодоев, стало быть, теперь в долгу.

Интересно, в какую тетрадку Козодоев это запишет. И в какой столбец.

Я тоже посмотрел на Варвару, которая поправляла косы и старательно не глядела в мою сторону, — и подумал ровно одно.

Пожалел бы я, или нет, явись «спасители» парой минут позже?