Сегун I

Глава 9

"Весна уходит…

В душе — объятья лютни,

Что так тяжела."

Ёса Бусон

Кровь на рукаве медленно густела, превращаясь в липкую тёмную корку, похожую на смолу старой сосны. Воздух носил в себе тяжёлый букет — железо, пот и страх, смешанные в одно густое удушающее вино. Я стоял посреди хаоса, который сам же и довершил, и смотрел на Нобору.

Он успел подойти ближе и теперь замер неподалёку, опираясь на свой посох. Старик казался мне древней каменной стелой, забытой среди этого беспорядка — так неуместно он здесь сейчас выглядел.

Его лицо стало пепельным. Морщины у глаз и рта застыли в странном, скорбном узоре, будто невидимый каллиграф начертал на нём иероглиф разочарования. Его чёрные глаза, всегда хранившие тишину гор и терпение долгих лет, теперь были двумя глубокими колодцами, полными тёмной и неподвижной горечи. И в их глубине плавало что-то, что резало меня острее любого клинка.

На сердце подвесили камень — в горло пролез шипастый ёж, да там и застрял… руки задрожали. Я отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд.

— Ты зачем это сделала, тварь? — мысленно выдохнул я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя мелкие полумесяцы боли.

В голове возникло лёгкое, почти неощутимое шипение — звук работающих невидимых шестерёнок.

— Я уже объясняла — зачем. Формирование легенды. Закрепление статуса. Страх — самый прочный фундамент власти в этой парадигме. Чистая арифметика выживания…

Голос системы был ровным, но в самой его структуре, в холодной безупречности логики, промелькнуло нечто отвратительное. Снисходительность. Мне показалось, что она улыбнулась во мраке моего сознания.

Ярость поднялась из живота бурлящим потоком.

— Не смей больше так поступать. Если я почувствую, что ты берёшь верх надо мной, я точно покончу с собой…

В ушах тренькнул едва уловимый щелчок, будто переключили тумблер в давно забытом механизме.

[Анализ угрозы. Психофизиологические показатели: адреналин — 184% от базового уровня, кортизол — повышен. Частота сердечных сокращений — 112 ударов в минуту. Микронапряжение в голосовых связках, тремор пальцев. Эмоциональный всплеск — гнев, смешанный с чувством вины. Вероятность реализации суицидальных намерений в ближайшие 72 часа: 18.7%. Повышение на 9.3% относительно предыдущего измерения. Не достигает критического порога. Риск оценивается как умеренный и управляемый.]

Её голос снова стал гладким, как отполированный речной камень.

[ Кроме того, в случае возникновения непосредственной угрозы вашей биологической целостности со стороны вас же, система имеет приоритетный протокол принудительного временного подавления моторных функций. Проще говоря, Андрей Григорьевич, я вас просто обездвижу. Не стоит недооценивать глубину интеграции. ]

— Мне плевать! — мысленно закричал я, чувствуя, как бессилие вонзается в гнев. — Я найду способ от тебя избавиться, даже если придётся погибнуть! Не стоит недооценивать меня. Ты поняла⁈ Еще раз такое повторится…

— Не понимаю, что вас не устраивает, Кин Игараси.

Она произнесла моё новое имя впервые. И это меня насторожило…

— Рассмотрим факты. Цель банды «Кикка-ити»: разграбление деревни, убийство сопротивляющихся, угон в рабство женщин и детей. Их моральный облик: нулевой. Их потенциальная будущая вредоносность: высокая. Устранение трёх бегущих особей не повлияло на исход боя, но радикально изменило ваш статус в глазах общины. С точки зрения ресурсов: вы потратили минимум энергии на получение максимума социального капитала. Логическая цепочка безупречна. Эмоциональная реакция — иррациональный сбой. Наш синтез — следующий шаг эволюции. Рациональность плюс интуиция. Сила плюс расчёт. Вам следовало бы радоваться нашей эффективности.

Она была абсолютно права. И от этого её голос звучал ещё невыносимее. Стерва превратила резню в изящное уравнение, а мою душу — в досадную погрешность, которую можно легко проигнорировать.

Я попытался послать ее к черту, но осуществить мне это не дали.

К нам приближался человек. Он шёл неспешно, но твёрдо, и вся деревня расступалась на его пути, как трава под ветром. Это был староста Кэнсукэ.

Ему было лет пятьдесят, не больше, но жизнь вырезала на его лице больше строк, чем время. На широком и скуластом лице читались картины побед и поражений. Тёмная кожа, прожжённая солнцем и горным ветром, отдавала бронзовым отливом. Узкие умные щелочки вместо глаз, наверняка, многое повидали: и неурожаи, и паводки, и роды, и смерти. Он был невысок, но в его осанке чувствовалась крепость дорогого сакэ. Простое коричневое кимоно из грубого хлопка сидело на нем идеально — будто в любой момент его мог ожидать подиум. Ни спеси самурая, ни суетливости крестьянина в нем не наблюдалось…

Кэнсукэ остановился рядом с моим наставником. Его взгляд скользнул по мне, задержался на свежей крови, потом перешёл к Нобуро. Староста склонился в поклоне. И это было движение векового дуба, который клонит вершину под порывом сильного ветра — уважительно, но без тени раболепия. В этом наклоне чувствовался весь вес его ответственности.

— Ямабуси-сан. Деревня перед вами в неоплатном долгу. Без вас… — он мотнул головой в сторону ворот. — Было бы куда хуже.

Затем староста выпрямился, и его лицо приобрело жесткие деловые черты.

— Четверо наших пали. Семеро ранены. — Он посмотрел на Нобору, и в его глазах вспыхнула надежда. — Ваши знания… Ваши травы… Могу ли я осмелиться попросить вас о помощи еще раз?

Чувство вины нахлынуло на меня с новой силой. Я сделал шаг вперёд, ещё не зная, что скажу, но желая хоть что-то исправить, залатать эту зияющую дыру в собственном духе.

— Я… я тоже помогу…

Нобуро повернул ко мне голову. Его взгляд был как удар плетью — негромкий, но снимающий кожу. Мне захотелось провалиться сквозь землю…

Но в голове тут же вспыхнул безжалостный свет Нейры.

[Оптимальная поведенческая реакция: предложение помощи рационально. Выбираю уровень общения с расстроенным наставником. Подбираю тональность голоса, мимику, позу для демонстрации искреннего раскаяния и желания загладить вину. Цель: вернуть расположение объекта «Нобуро» на 30–40%. Начинаю моделирование.]

— Что ты опять делаешь, сволочь⁈ — мысленно взвыл я.

[Исцеление раненых — стратегически верный ход. Он дополнит вашу репутацию. Вы будете не только жестоким воином-карателем, но и умелым целителем. Это создаст необходимый контраст, заложит тайну в ваш образ, сделает вас многогранным и ещё более ценным для общины. Вы проявите не только сталь, но и шёлк. Начинаю социальный анализ.]

И прежде чем я успел хоть как-то воспротивиться, моё тело наклонилось в поклоне перед старостой — чуть ниже, чем того требовал этикет, демонстрируя смирение, выверенное до миллиметра.

— Прошу прощения за свою ярость, — сказал мой голос, и он звучал сдержанно, искренне, с лёгкой, идеально просчитанной дрожью. — Позвольте мне искупить часть вины. Я кое-что знаю о лечении ран.

Молчанием Нобуро можно было пырнуть любого врага… Старик смотрел на меня, как на сгоревший дом, в котором прошли его самые лучшие годы детства.

Староста Кэнсукэ удивлённо моргнул, потом медленно кивнул, приняв странность как данность.

— Любая помощь — благо. Идёмте.

[Анализ ситуации: семь раненых. Локация: центральная площадь у колодца. Виды ранений: два колотых ранения яри, три резаных раны, один перелом предплечья со смещением, одна глубокая скальпирующая рана головы. Приоритет: остановка кровотечения, профилактика инфекции, иммобилизация перелома. Доступные ресурсы: кипяченная вода, чистая ткань, зола лиственных пород, мёд, сакэ, иглы для сшивания, нити. База знаний: военно-полевая хирургия, традиционная японская медицина периода Сэнгоку. Начинаю.]

Моё тело зашевелилось с новой, пугающей эффективностью. Я двигался, как отлаженный механизм или сложный инструмент в руках виртуоза: Нейра использовала меня, как пугающе умелую марионетку…

— Вы! — её властный голос разрезал тишину, обращаясь к двум остолбеневшим подросткам. — Возьмите два котла, наполните их водой из колодца, а затем вскипятите. И кто-нибудь! Принесите мне сакэ!

— А вы… — «я» обратился к группе плачущих женщин, сидящих у стены. — Несите сюда всю чистую ткань и порвите ее на полосы. Шириной с два пальца. Вот так…

Я подошёл к первому раненому — молодому парню с рваной раной на плече. Кровь сочилась густо и лениво. Нейра через мои глаза мгновенно оценила глубину, состояние тканей и угол повреждения.

— Мне нужен горячий уголь и мёд. Он у вас есть? Я про мёд…

Кто-то кивнул и бросился бежать.

Я опустился на колени. Мои руки, ещё липкие от чужой крови, действовали сами. Я порвал остатки его рубахи, обнажив рану. Взял поданный кувшин с сакэ.

— Держите его. Будет больно.

Я вылил крепкое рисовое вино на рану. Парень застонал, задрожал, как лист на ветру. Моя левая рука крепко, но нежно держала его здоровое плечо. Правая, используя кусок относительно чистой ткани, начала промывать, удаляя землю, щепки, мельчайшие частицы смерти.

[Обнаружено инородное тело: щепка. Необходимо извлечь. Использую пинцет из расщепленной бамбуковой палочки.]

Мои пальцы сами сделали необходимый инструмент из того, что попалось под руки. Движение вышло точным, быстрыми безжалостным. Щепка вышла с тихим, мокрым звуком. Парень выругался и застонал от боли.

— Теперь уголь и зола.

Мне подали миску с мелкой просеянной золой. Я щедро засыпал ею рану. Это был примитивный, но действенный гемостатик и антисептик, известный веками. Потом сверху, пока зола впитывала кровь и влагу, нанёс густой слой липкого летнего мёда.

— Теперь перевяжи плотно, но не туго. Смотри, чтобы не посинели пальцы. — бросил я кому-тов сторону.

Я уже переходил к следующему, даже не оглядываясь, уверенный, что мои указания исполнят. Мои действия сплетались в странное, тихое ремесло. Я был тем, кто настраивает лютню посреди сражения, где каждый верный оборот колка гасит крик, превращая его в стон, а стон — в тихое, ровное дыхание.

Мои пальцы нашли перелом предплечья. Нейра через меня прощупала кость, определила характер смещения с бездушной точностью рентгена.

[Закрытый перелом обеих костей, смещение угловое. Необходима репозиция и жёсткая иммобилизация. Аналог: шины из тонких деревянных пластин, обмотанные влажными ремнями. Обезболивание: отвар коры ивы, лёд.]

— Нужны две прямые палки. Толщиной в палец. Длиннее его предплечья. И длинные полосы ткани. И принесите отвар из той горькой коры, что Нобору-сан использует от лихорадки.

Я встретился взглядом со стариком. Он всё это время стоял в стороне, внимательно наблюдая за мной. На его лице изумление боролось с недоверием, а разнять их пытался суеверный трепет…

Мои руки взяли сломанную руку. Я сделал лёгкое тянущее движение, совмещая обломки с тихим плотным щелчком. Кость встала на место. Раненый, бледный как лунный свет, потерял сознание. Это было к лучшему…

Я наложил шины, начал бинтовать. Мои движения были быстрыми, профессиональными, лишёнными суеты. Я говорил, отдавал приказы и объяснял простым людям сложные вещи: о признаках заражения, о смене повязок, о важности чистоты. Я был голосом знаний из другого мира, звучащим сквозь зубы этого юного, натренированного тела.

И всё это время я пытался ловить взгляд Нобуро. В какой-то момент, когда я зашивал глубокую рану на бедре, используя кривую железную иглу и прокипячённый шёлк, я увидел, как он медленно, словно против воли, приблизился.

Он посмотрел на мои руки. На то, как игла входит и выходит, оставляя ровные, аккуратные стежки — технику, которой не мог знать ни один юнец, даже самый гениальный. Знание, которое пахло не травами и годами практики, а стерильностью и сталью.

— Откуда такие умения? — внезапно спросил он.

И тут Нейра, работавшая на пределе своих вычислительных возможностей, нашла щель для изящного, тонкого манёвра. Она заставила меня на мгновение прекратить шитьё, поднять на него глаза. И моё лицо, должно быть, приняло выражение потерянного сына, ученика, что искренне раскаивался в своем поступке…

— Вы учили меня слушать горы, сэнсэй, — сказал мой голос, и в нём прозвучала нота, которую я сам не мог подделать — нота почтительности и тихой, отчаянной мольбы. — И ваша мудрость иногда пробуждает мое сердце… Но сейчас мне кажется, что я что-то вспоминаю из прошлой жизни… Про тело. Про то, как всё связано. Как будто кто-то показывает картинки в голове. Я просто… следую им, чтобы исправить и залечить то, что разбил. Я так виноват перед вами… Перед вашей историей. Перед Саюри…

Я опустил глаза, снова принявшись за шов, делая его чуть менее идеальным, чуть более человечным. Но этот крошечный импульс — обращение к его урокам, признание его авторитета, намёк на то, что «мое прошлое» может быть не только разрушительным — был брошен, как семя в треснувшую землю.

Нобуро моргнул и провел рукой по лицу, а затем пошёл к своей котомке. Он достал связки знакомых трав, маленькие горшочки с душистыми мазями и стал готовить свои снадобья, работая параллельно со мной, как настороженныйсоюзник.

Шок на площади был почти осязаем. Крестьяне смотрели на меня, как на существо, пришедшее из странной сказки. Я убивал, как демон с гор, и лечил, как милосердный бодхисаттва. В их глазах смешивались первобытный страх, немой вопрос и суеверный трепет. Легенда обрастала плотью. И не только из крови и ужаса.

Когда последняя рана была обработана, последняя шина наложена, в голове раздался тихий, прерывистый сигнал, похожий на треск умирающей свечи.

[Критическое предупреждение: когнитивная перегрузка. Лимит активного вмешательства в моторные функции и речевой центр исчерпан. Остался один резервный импульс на случай прямой угрозы жизни или протоколу «Сёгун». Системе требуется переход в фоновый режим для восстановления и анализа накопленных данных. Продолжаю пассивный сбор информации. Управление возвращается вам.]

Контроль над телом вернулся ко мне внезапно, как если бы с меня сняли тяжёлый, невидимый панцирь, в который я был насильно закован. Я чуть не рухнул на колени. Руки дрожали. Пот залил спину ледяными ручьями. Но вместе с усталостью пришло и дикое облегчение.

Эта стерва не всесильна!

У неё, оказывается, есть лимиты и её власть имеет границы. Эта мысль стала глотком чистого воздуха в удушающей темноте моего собственного черепа.

Я поднял взгляд. Нобуро стоял рядом, вытирая руки тряпкой. Он смотрел на меня уже иначе. Печаль никуда не делась. Она лишь отяжелела, стала глубже. Но поверх неё легла новая, непроницаемая дума, и в ней что-то шевелилось, как золотая рыбка в тёмной воде.

— Нобуро-сан. Кин-сама. — староста Кэнсукэ снова склонился, на этот раз ещё ниже, демонстрируя поклон, полный не только благодарности, но и нового, осторожного почтения. — Скромность нашего дома не сравнить с вашей доблестью и милосердием. Но кровь и пища под нашей крышей — ваши. Умоляю, отдохните. Это величайшая честь для нас и для нашего очага.

[Социальный анализ: приглашение в дом старосты — высший знак доверия для чужака. Его мимика: искренняя благодарность, смешанная с расчётом (ваша сила ему жизненно необходима). Поза: открытая, но с напряжением в плечах — он беспокоится о будущем. Рекомендация: принять. Проявить скромность. Не говорить первым.]

Нейра теперь лишь шептала на задворках сознания, как тихий, отдалённый ручей. Её советы были информативны, но лишены той железной воли, что сковывала меня прежде.

Нобуро молча кивнул — коротко, как бы нехотя, и мы последовали за старостой.

Его дом и правда был больше других. Внутри пахло дымом очага, сушёной хурмой, деревом и покоем. Было чисто, аскетично, но чувствовался тот скромный достаток, что приходит не от богатства, а от порядка и долгого труда. На стенах висели простые полки с глиняной посудой, в углу ютился небольшой алтарь с табличками предков, перед которым тлела тонкая палочка благовония.

Кэнсукэ провёл нас в главную комнату. Татами на полу были старые, истоптанные, но безупречно чистые. В центре стоял низкий столик из чёрного дерева.

— Прошу, располагайтесь.

Нобуро сел со знакомой ему лёгкостью, сложив ноги под себя с той естественностью, что приходит лишь с годами. Я же замер на пороге. Внезапное, острое чувство чуждости накатило на меня, холодной волной смывая остатки адреналина. Я был здесь абсолютно лишним. Убийцей, которому наливают чай. В груди заныла, заострилась та самая пустота, которую оставило после себя правление Нейры.

— Кин-сама, — мягко, но настойчиво позвал староста. — Пожалуйста…

Я вошёл, стараясь ступать тихо, и сел рядом с Нобуро, но не слишком близко. Между нами повисло невидимое, холодное пространство, ширина которого измерялась не сантиметрами, а целой пропастью понимания.

Жена старосты, женщина лет сорока с умными, печальными глазами и руками, исчерченными памятью о тысячах работ, бесшумно вошла. Она принесла глиняный кувшин с сакэ, три небольшие чашки из тёмной грубой керамики и поставила их на стол с тихим, почтительным стуком. Потом поклонилась, не поднимая глаз, и так же бесшумно удалилась, словно тень.

Кэнсукэ налил. Аромат крепкого, чуть сладковатого рисового вина, пахнущего дрожжами и долгой осенью, медленно заполнил комнату, пытаясь вытеснить запах крови, что всё ещё висел на мне.

— За ваше здоровье. И за покой павших, — сказал староста, подняв чашку. Он отпил медленно, с закрытыми глазами.

Мы последовали его примеру. Сакэ было подобно маленькому солнцу, проглоченному мной. Оно разлилось теплым потоком, но лишь подчеркнуло лютый холод, залегший в костях.

Наступило неловкое молчание, оно висело в воздухе, как идеально отполированный лед на пороге весны — цельное, хрупкое и готовое расколоться от одного неверного слова. Я и расколол его. Не выдержал…

— Кэнсукэ-сама… Нобуро-сэнсэй… — мои слова прозвучали грубо, как рваный край разбитого кувшина. — Прошу прощения за то, что произошло у ворот. После… Я… Я не помню толком. Как будто… — я искал слова, и они приходили сами, вырываясь из самой глубины, искренние и горькие, как первая осенняя хмарь, вобравшая в себя дым всех костров лета. — Как будто во мне проснулось что-то древнее и голодное, и я не мог остановиться. Я этого не хотел. Клянусь духами гор!

Нобуро отпил. Поставил чашку на дерево. Звук вышел маленьким и тревожным, словно упала последняя костяшка в какой-то страшной игре. Его взгляд был прикован к темной текстуре стола, будто он читал там какую-то грустную историю.

— Я знаю этот вкус, Кин, — сказал он тихо. — Вкус крови во время победы. Он сладкий. Он опьяняет сильнее самого крепкого сакэ. Он шепчет: «Ещё. Возьми ещё. Ты — бог. Ты — сама смерть». Мне… было горько это видеть. Потому что я узнал этот вкус. И ненавижу его больше всего на свете…

Он, наконец, поднял на меня глаза, и в них отразилось страшное глубокое понимание ветерана, узнавшего в юнце своего старого демона. И от этого стало ещё больнее, ещё невыносимее.

— Но я верю, что это был не истинный ты, — добавил он, и в его словах, сквозь всю горечь, пробилась слабая надежда,хрупкая, как шёлк паутины, протянутой над горящим костром. — Ты вернулся. Ты лечил. Ты пытался залатать то, что разорвал. Значит, сердце твоё — не камень.

Я склонился в низком поклоне, касаясь лбом гладкой поверхности татами, чувствуя, как по спине пробегает холодок стыда.

— Простите меня, сэнсэй. Простите, староста-сама. Будто злой дух вселился… Я не могу это объяснить иначе.

Когда я поднялся, я поймал взгляд Нобуро. В его глубине мелькнул тревожный интерес. Он что-то обдумывал. Что-то важное, что складывалось в его голове в странную, тревожащую мозаику. Он кивнул про себя, медленно, как бы отвечая на свой внутренний, беззвучный вопрос.

И беседа потекла дальше, медленно и тягуче, как мёд из перевёрнутого горшка. Говорили о разбойниках — откуда они пришли, куда могли бежать. О погоде — сулили ли красные закаты раннюю и суровую зиму. Об урожае риса — скудном, но, по милости богов, достаточном, чтобы не умереть с голоду. О духах гор — не сердятся ли они на людей за срубленные для частокола сосны…

Я же не говорил ни слова. Просто сидел и слушал плавную размеренную речь старосты, похожую на чтение древней хроники, и редкие, меткие, как удары кинжалом, замечания Нобуро.

Потом нам подали ужин. Жена Кэнсукэ снова вошла, неся деревянные подносы.

Это была еда без имени, без изысков, просто топливо для продолжения пути. Но в её простоте сквозила тихая доброта, которая старше любой кулинарной книги. Та, что знает: иногда чашка простого бульона, поданная в нужный момент, перевешивает целый пир, поданный без души.

Передо мной разыгралась негромкая ода простоте. Её первой нотой было облако пара над белоснежным, липким рисом, зерно к зерну, — настоящее богатство в миске. Вторая нота, низкая и тёплая,разлиласьгустым запахом мисосиру, и в нём, будто ноты в аккорде, парили кусочки дайкона, нежные грибы и тёмные ленты вакамэ. Третья, резкая и ясная, — хруст золотистой горбуши, с которой сходила тонкая, как папирус, кожица. И финальный, очищающий диссонанс — кисловатый вздох цукэмоно, маринованных овощей, перебивающий жир и сладость. Их ароматы сплелись в один: запах дыма, тёмной сои и сытого зерна. Запах заботы, которая не украшает, а кормит. Запах красоты, которая не требует имени, чтобы быть совершенной.

Я смотрел на еду. Мой желудок сводило от голода, голодными судорогами. Но каждый раз, когда я пытался взять палочки, перед глазами вставало лицо того юнца-бандита. Его глаза, полные слёз, широкие от ужаса. Тихий лепет, обращённый к забывшим его богам. И я отодвигал поднос.

Нобуро сразу заметил это, но ничего не сказал. Он просто медленно пережёвывал свою пищу, а его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те воспоминания, о которых я ему сегодня так безжалостно напомнил.

Беседа угасала вместе с огнём в очаге, тихо тлеющим под пеплом. Наконец, староста Кэнсукэ отпил последний глоток сакэ, поставил пустую чашку на стол и сложил руки на коленях. Его лицо стало серьёзным, деловым, лицом хозяина, заключающего сделку.

— Кин-сама, — начал он, и его голос приобрёл официальные, почтительные нотки. — Видя то, что произошло сегодня, и то, что ты сделал после… У меня к тебе предложение. Деловое и, надеюсь, выгодное для нас обоих…

Я поднял на него взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.

— Оставайся с нами в Танимуре. Нашей деревне нужна твоя сила. И, как я сегодня увидел, — твоя мудрость тоже. Мы выделим тебе дом. Небогатый, но крепкий, с крепкими стенами и тёплым очагом. Пищу. Одежду. Ты станешь нашим яккэнин.

Он сделал паузу, а я увидел, как Нобору напрягся…

— Твоё имя и твои дела станут нашим щитом. — продолжил староста. — Ни одна банда, ни один голодный ронин в округе не посмеет приблизиться к нашим стенам, зная, что здесь живёт Кин Игараси. Поверь мне… Слава о тебе быстро разнесется по всей округе. Ты обретёшь дом. А мы — покой. Подумай об этом.

В голове, как далёкое эхо, отозвался спокойный голос Нейры:

[Заманчивое предложение. Конкретные выгоды: немедленный кров, стабильный источник пищи, социальный статус (яккэнин стоит выше крестьянина, но ниже дзи-самурая). Начало устойчивой интеграции в локальную социальную структуру. Операционная база для дальнейших действий. Минусы: привязка к одной локации, ограничение манёвра, повышенное внимание. Рекомендация: принять, но с условиями, оставить пространство для манёвра.]

Я отвёл глаза от старосты и украдкой посмотрел на Нобуро. В его позе, в его опущенных плечах читалась глубокая безмолвная грусть. Грусть человека, который видит, как его птица выбирает небо, а неуютную клетку родного дома.

Я сделал низкий, безупречно вежливый поклон, коснувшись лбом сложенных на татами рук.

— Кэнсукэ-сама, спасибо за столь щедрое и доверительное предложение. Честь для меня велика, и я чувствую её вес. — Я поднял голову, встречая его взгляд. — Но… разрешите мне подумать до утра? Это решение… пахнет не только рисом и кровом, но и всей моей будущей жизнью. Надеюсь, вы понимаете…

Староста медленно кивнул.

— Разумно. Утро вечера мудренее, и рассвет иногда показывает тропу, невидимую при звёздах. Конечно, Кин-сама. Отдыхайте спокойно. Вы — под нашей кровлей и под нашей защитой.

Он поклонился ещё раз и вышел, оставив нас одних в тихой тёплой комнате, где пахло домашним дымом и морем недосказанности.

Мы сидели в молчании, которое длилось несколько долгих минут. Потом Нобуро беззвучно поднялся.

— Пройдёмся, Кин?

Мы вышли из дома. Ночь встретила нас пронзительной чистотой. Небо, отмытое дневным адреналином и болью, сияло алмазной, переливающейся россыпью. Млечный Путь раскинулся от одного тёмного зубца горного хребта до другого, сияющая, призрачная, бесконечно далёкая река, по которой, казалось, могли уплыть души всех павших и все ненужные слова. Луны ещё не было, и от этого звёзды горели ярче, острее, холоднее. Их свет был таким древним и безразличным, что напоминал о вечности, перед которой наши маленькие битвы и раны — лишь мимолётная рябь на воде.

Ночью Ига раскрывала свои истинные ароматы:острая свежесть горного леса, тяжёлое дыхание оползневых склонов и едва уловимая, как намёк ниндзя, полоска древесного дыма из тех домов, где ещё не спали. Запах скромности, бдительности и вечного разговора с небом.

Изредка доносился сонный лай собаки, далёкий плач ребёнка или скрип двери. Деревня зализывала раны и засыпала тревожным, чутким сном, полным сновидений об упавших воротах и синих глазах.

Мы дошли до небольшого деревянного причала на самом краю деревни, там, где речушка, кормившая рисовые чеки, делала плавный, неторопливый изгиб, будто готовясь ко сну. Вода журчала тихо, почти неслышно, лишь шептала что-то камням, отражая в своей тёмной, холодной глади искорки бесчисленных, далёких солнц. Мы сели на самый край, свесив ноги. Дерево подо мной было шершавым, холодным и скрипящим.

Нобуро долго молчал, глядя на воду, в которой звёзды колыхались, как серебряные мальки. Потом, не поворачивая головы, сказал так тихо, что слова почти потонули в шёпоте реки:

— Я стал замечать за тобой странности, Кин. Ещё там, в горах. С самых первых дней. То, как ты двигаешься на тренировках — иногда плавно, как горный ручей, знающий каждый поворот камня, а иногда… резко, точно, без единого лишнего движения, как механизм тех удивительных часов, что показывали мне однажды купцы с далёкого юга. То, как ты смотришь на мир — будто видишь не только то, что перед глазами, но и странные линии, невидимые обычному глазу. А сегодня… — он тяжело вздохнул. — Сегодня я увидел это воочию. Ты и не ты. Твоё тело, но чужая воля. Будто внутри тебя сидит какая-то… сущность. Икирё? Цукимого? Или нечто, о чём даже я, старый ямабуси, и понятия не имею.

Он, наконец, повернулся ко мне. Его лицо в звёздном свете было старым и мудрым, как лицо самой горы, видевшей рождение и гибель целых цивилизаций.

— Это беспокоит меня. Сильно. Скажи мне, Кин. Откровенно, как «сын» отцу, как ученик учителю. В тебе и, правда, что-то живёт?

В голове тут же вспыхнула тревожная, красная вспышка:

[Не говорите. Раскрытие информации о моей природе не входит в протоколы и несёт непредсказуемые риски. Его мировоззрение может интерпретировать меня как злого духа, требующего изгнания, или как болезнь, которую нужно выжечь. Молчите.]

Я сглотнул. Голос Нейры теперь был лишь советом, слабым эхом её прежней власти. Решение было за мной целиком и полностью.

— Да, Нобуро, — прошептал я, и моё дыхание превратилось в маленькое белое облачко в холодном воздухе. — Что-то точно есть. Я… я не до конца понимаю, что это. Знание? Голос? Дух из иного мира? Иногда… иногда оно берёт контроль. Как сегодня. Оно говорит, что нужно делать. И тело слушается. Но… — я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю свою растерянность, всю свою надежду на спасение, которое виделось только в нём. — Оно замолкает во время медитаций. Там, у водопада, когда я находил тишину внутри, ту самую, которой ты меня учил. Там… там у него не было надо мной власти. Там я снова становился просто… Кином.

Нобуро кивнул и принялся нервно перебирать четки…

— Ясно… — спустя какое-то время прошептал он. — Мне и горько, и сладко это слышать… Горько — потому что знаю, каково это, когда в тебе живёт чужая воля, жаждущая крови. Сладко — потому что ты сказал мне правду. И потому что это доказывает: твоё сердце — не совсем черное. Ты борешься. Значит, сегодня в бою… это был не истинный ты. Уж я то знаю…

Он помолчал, глядя на сияющую, бесконечную реку звёзд над нами, будто ища среди них ответа.

— Но оставаться здесь, Кин… — продолжил он с тихой печалью в голосе. — Будет неправильным. Для тебя. Ты видел их глаза сегодня? Они смотрят на тебя со страхом и надеждой, смешанными в одну густую тягучую смолу. Они сделают из тебя идола. Или пугало. А может, и то, и другое сразу. И то, и другое убьёт в тебе человека. Ты ещё зелёный побег, тебе нужен не дождь обожания или ужаса, а солнце простых истин и ветер долгой дороги. Тебе ещё многому нужно научиться. Не только как направлять эту… сущность. Но и как жить с ней. Как жить вопреки ей. — Он повернулся ко мне всем корпусом, и в его глазах зажёгся тихий, но настойчивый огонь. — Иди со мной. Вернёмся в горы. Хотя бы на время. Подумаем вместе. Найдём тропу. Найдём способ твоего исцеления.

Я открыл рот, чтобы сказать «да». Чтобы согласиться всем сердцем…

Но в этот миг, в самой глубине моего сознания, взорвалась ослепительная вспышка боли. Краем угасающего восприятия я услышал пронзительный, металлический визг системы, достигшей предела и отбрасывающей все ограничения.

[ РЕЗЕРВНЫЙ ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН. ПРЯМАЯ УГРОЗА ОСНОВНОЙ МИССИИ. ПЕРЕХВАТ ПОЛНОГО УПРАВЛЕНИЯ. ]

Контроль был вырван у меня с корнем, мгновенно и беспощадно, как жизнь у только что убитого. Моё тело напряглось, выпрямилось в неестественно жёсткой позе. Голос, который прозвучал из моих уст, был моим по тембру, но интонации — чёткими и холодными, лишёнными каких-либо колебаний или тепла, как голос судьи, зачитывающего приговор.

— Нет! Я приму предложение старосты. Я останусь здесь. Это мой шанс. Единственный шанс стать хоть кем-то в этом мире. Обрести имя не как бродячий отшельник, а как человек со статусом, с долгом, с местом под этим небом. Не хочу быть вечным учеником, бредущим по тропам за спиной учителя. Не хочу быть жалким ямабуси, прячущимся от жизни в глухих горах.

Внутри меня что-то рвалось, кричало, билось в истерике, стучалось в стены собственного черепа, как сумасшедший в запертой комнате. Но я был лишь зрителем, запертым в темноте за своими же глазами.

[ Расслабьтесь, Кин Игараси. Всё э то л огично и не противоречит первому этапу протокола «Сёгун»: интеграция, получение статуса, формирование локальной базы влияния. Эмоциональная привязанность к наставнику — переменная в уравнении. Её можно будет оптимизировать позднее, с расстояния. ]

— Сука-а-а-а!!! — завыл я в беззвучной пустоте своего сознания. — Сука, сволочь, тварь!!! Я тебя убью! Я тебя вырву из себя, даже если придётся выжечь мозг!!!

Но Нейра уже отключалась, её присутствие таяло, как утренний туман, оставляя после себя лишь ледяной, безжизненный вакуум и одно-единственное, чёткое повеление, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в сосновое бревно:

Остаться… Не смотря ни на что…