Сегун I

Глава 14

"Речная прохлада…

Над самым носом у плотвы

Летит стрекоза."

Е са Бусон

Осенние деньки текли один за другим, золотые и невозвратные.

И все это время я пытался встретить взгляд Каэдэ в пересечении деревенских переулков. Искал отблеск ее кимоно в сумерках у колодца, слушал, не проскользнет ли ее песня в вечерней дымке.

Но она оставалась призраком…

Проходя мимо дома старосты, где она остановилась, я часто замечал свежие хризантемы у порога да обрывок мелодии, запутавшийся в ветвях плакучей ивы. Но сама девушка ускользала, будто тень от облака…

После трех дней бессмысленной погони я решил оставить эту глупую затею. Я чувствовал себя влюбленным мальчишкой, что пытался поймать отражение луны в ладонях.

Поэтому, недолго думая, я погрузился в работу — это было лучшее лекарство от меланхолии и непрошеных мыслей…

Тренировки стали длиннее, жестче и безжалостнее. Я выходил на поляну за домом, когда ночь еще не сдавала позиций, а звезды висели низко, как гроздья спелого винограда. Воздух в такие моменты был особенно свеж и чист.

Как только я приказывал Нейре появиться, передо мной тут же возникал мой Двойник. Воздух вокруг него всегда подрагивал — словно он был раскален, как банный камень. Также вокруг голограммы струился зеленоватый свет — до сих пор не мог понять, с чем это было связано. Глаза двойника были холодными и беспристрастными, а в руке он традиционно держал длинный тренировочный меч.

Мы кивали друг другу, а затем начинался танец.

Его атаки были безупречны: каждый удар приходил по идеальной траектории, с идеальной скоростью. Он не уставал, не злился и не спешил. Он просто был создан для моего унижения…

Первые полчаса я только оборонялся. Мой боккэн гудел в воздухе, парируя удары, сыпавшиеся на меня, как град. Я отступал, чувствуя, как земля под ногами становится скользкой от росы и пота. Ладони натирались до крови о шершавую рукоять. Плечи горели огнем.

— Скорость уже приемлемая, — звучала в голове Нейра. — Но предвидение хромает. Вы реагируете, а не предугадываете. Смотрите на его стопы. Движение воина всегда рождается от земли.

Как будто я этого не знал! Я часто переводил взгляд с зеленого клинка на ноги противника. И всякий раз получал удар по ребрам. Боль взрывалась тупой волной, расходилась по телу, как круги по воде от брошенного камня. Я кряхтел, сплевывал слюну и матерился.

Но это ничего не меняло. Мы продолжали работать дальше. Солнце поднималось над гребнем гор, золотило верхушки кедров, пробивалось сквозь листву и касалось моей спины, нагревая кожу под рубахой. А я падал. Поднимался. И снова падал.

Но с каждым днем я держался дольше…

А однажды утром я провел первую успешную серию: три быстрых тычка, низкая подсечка, уход в сторону и хлесткий удар сбоку, похожий на удар хвоста акулы. Двойник парировал все, кроме последнего. Мой боккэн чиркнул по его ребрам. Зеленое сияние вспыхнуло, искры посыпались на траву, как светлячки, пойманные в ладонь и выпущенные на волю.

— Прогресс! — воскликнула Нейра. — Вероятность выживания в столкновении с одним обученным противником повысилась на 5.1%. Я подниму уровень сложности. Но вы продолжайте в том же духе!

Я стоял, тяжело дыша. В груди бушевало странное чувство — смесь гордости и отвращения. Гордости — потому что у меня получилось сделать шаг вперед. Отвращения — потому что я использовал «костыли», а похвала звучала как отчет топ-менеджера, для которого ты всего-навсего ценный инструмент.

После двух часов боя я отпускал двойника. Он растворялся в воздухе, оставляя после себя чувство пустоты, как после долгого разговора с самим собой. Я шел к ручью, смывал пот и грязь. Ледяная вода обжигала кожу, заставляла сердце колотиться, возвращала в настоящее…

Затем я переходил к завтраку. Пропаренный рис в простой деревянной пиале, маринованная редька да кусок вяленой форели — вот и всё меню, что я предпочитал по утрам. Для кого-то такой рацион был роскошью, а для меня — привычным делом.

Потом наступало время учёбы.

Я садился на веранде и брал в руки заточенный уголек. Записи делал на дешевой и грубой бумаге, которой меня снабдил Кэнсукэ. Многие бы покрутили пальцем у виска, мол зачем тебе это? Ведь в твоей голове все знания цивилизации 21-ого века! Нейронка и так всё тебе даст!

Но я считал, что это утопия и деградация… Для того, чтобы пользоваться ИИ-шкой по праву сильного, необходимо постоянно повышать уровень собственной субъектности. Я старался никогда не забывать об этой простой истине.

В мое время люди посходили с ума с этими нейронками. Некоторые переставали критически мыслить и полностью доверяли «машине». Ломались судьбы, а кто-то, напротив, поднимался из грязи в князи.

Студенты с помощью «джипитишки» бездумно писали рефераты и дипломные работы, с ее помощью дизайнеры брали больше заказов и сдавали в срок, программисты демонстрировали невероятную продуктивность, а писатели печатали книги сотнями! Что-то у них получалось, а что-то нет. Но выпадал важный элемент из мыслительной деятельности. В результате, когнитивные функции многих безответственных пользователей страдали. Но это была революция и большой шаг к той заветной сингулярности, о которой многие мечтали.

Позже, ученые определили, что пользоваться ИИ-шкой можно, если юзер сам из себя что-то представляет. Условно говоря, ты не напишешь крутую диссертацию, если у тебя не будет своей «честной» кандидатской степени. Ты не создашь крутую программу через нейронку, если сам никогда не кодил…

Так и появились специальные доступы к этому инструменту. К 2033 году человек должен был подтверждать уровень собственной компетенции перед использованием ИИ. Писатель должен был обладать филологическим образованием и иметь неплохой бэкграунд за спиной. У дизайнера должна была быть художественная школа за плечами и богатое портфолио. И так со всеми профессиями… Хочешь пользоваться? Докажи свою субъектность. Мол ты хозяин над «вещью», а не «вещь» над тобой!

Поэтому я и учился по старинке. Правда, теперь не с ручкой в руках, а с угольком. Но все же…

— Провинция Ига. — начинала Нейра менторским тоном. — Неформальное название — «земля, защищенная небом». Горный рельеф создает естественную крепость. Основные проходы: на севере — ущелье Амано, где тропа вьется меж скал, как змея меж камней. Его контролирует клан Мори — потомки горных духов, как говорят местные. На востоке — перевал Фудзи, где ветер всегда воет, как голодный волк. Там стоят сторожевые посты совета. На юге — тропа вдоль реки Кумано, она самая уязвимая.

Система рисовала в моем сознании карты. Я видел, как по тропам двигались крошечные фигурки воинов — одни уверенно, другие озираясь. Как в деревнях копошились крестьяне, как над замками реяли флаги с фамильными гербами. Я словно играл в стратегический симулятор.

Я запоминал, заучивал и рисовал схематичные карты, отмечал тропы значками, а деревни — кружками. Это успокаивало и превращало хаос информации в узор, который можно было понять, а значит — контролировать.

Сразу после учебы я отправлялся в патруль.

Я брал свой трофейный меч, надевал простые штаны и плотное кимоно из конопляной ткани, а затем выходил за частокол. Иногда у ворот меня ожидала местная детвора. Самому старшему мальчонке было лет двенадцать, и звали его Такэо. А самого маленького все кликали Ютой: он все еще сосал палец, когда думал, что никто не видит.

— Кин-сама! Куда пойдем сегодня?

— К ручью с форелью? Там в прошлый раз странные следы видели!

— Нет, к старым камням! Там духи водятся, бабушка говорила!

Я улыбался. Их энтузиазм был заразительным. Эта уникальная особенность детства… Всё обыденное кажется волшебным…

— Сегодня пойдем по северной тропе, — говорил я. — Будем учиться слушать лес.

Мы шли цепочкой. Я — впереди. Они — за мной. Свернув с тракта, мы заходили в густые заросли. Чаща жила своей глубокой и неспешной жизнью. Дятел стучал где-то высоко в стволе, белка перепрыгивала с ветки на ветку, роняя шишки. Ветер шелестел золотыми листьями, — будто лес надел свое самое дорогое кимоно перед долгой зимней спячкой.

— Стойте, — я поднимал руку. Все замирали. Дыхание становилось тише. — Что слышите?

— Ветер… — неуверенно говорил Юта.

— Птицу, — добавлял Такэо.

— А еще?

Мы стояли, замерев. И тогда до нас доносился другой звук. Будто кто-то осторожно бил камнем о железо, и этот удар проходил сквозь землю и вековые корни.

— Наверняка, это кузнец из Танимуры. — говорил я. — Лес — как огромное ухо. Он слышит все. И передает тому, кто умеет слушать. Кто стоит босиком на земле и не боится тишины.

Мальчишки кивали, впечатленные.

А вечерами, после ужина, я пытался медитировать.

Я садился в сэйдза на циновке в углу комнаты. Глубокий вдох. Выдох. Я пытался найти ту тихую комнату внутри, о которой мне когда-то говорил Нобуро. Место, где нет мыслей. Только тишина.

Но Нейра традиционно взбрыкивала.

Как только мое дыхание замедлялось, как только сознание начинало тонуть в темноте, похожей на теплую воду, в голове возникал шум. Сначала тихий, как шелест бумаги, которую перелистывает невидимая рука. Потом громче.

[ Температура тела снижена на 0. 5 градуса. Частота сердечных сокращений — 5 0 удар ов в минуту. Уровень кортизола падает. Это делает организм очень уязвимым для внезапной атаки. Рекомендую повысить бдительность. ]

Я пытался быть берегом. Позволял этому потоку течь мимо. Но это было как пытаться игнорировать гром внутри собственного черепа. Шум проникал в кости, в кровь, в самые глубокие темные слои сознания, где прячутся страхи и будущие сновидения.

Иногда я выдерживал минуту. Иногда — пять. Один раз, в ночь, мне удалось продержаться целых два часа.

Но потом Нейра возвращалась. И все начиналось сначала. Откатом он бомбардировала мой разум всякими нелепостями…

Я ненавидел ее. Ненавидел этот голос, который превращал мою жизнь в бесконечный расчет. Ненавидел двойника, который бил меня с бездушной эффективностью машины, с холодной красотой падающего лезвия. Ненавидел протоколы, проценты, вероятности. Она выхолащивала мир. Превращала закат в изменение длины волны света. Превращала боль в выброс химических веществ. Превращала жизнь в сложную игру.

Но в то же время… я к ней прикипел. Как к хромоте, с которой научился ходить.

Она постоянно помогала и была моей тенью. Она подсказывала, какая тропа безопаснее — та, что идет по хребту, или та, что вьется вдоль ручья. Напоминала, что у дочери старосты Кэнсукэ сегодня сватовство, и стоит подарить ей простой, но изящный гребень из самшита — это укрепит связи, а связи в этом мире важнее железа. Она вычисляла оптимальный угол заточки лезвия, чтобы оно дольше не тупилось и легче входило в плоть. Она анализировала форму облаков — перистых, как перья гигантской птицы, — и предсказывала дождь за два часа до того, как первые капли начинали стучать по соломенной крыше, как пальцы нетерпеливого гостя.

Однажды, во время патруля, я наткнулся на следы двухдневной давности. Человек шел осторожно. Прятался. Останавливался и прислушивался.

— Анализ походки, — мгновенно начала Нейра. — Шаг короткий, неравномерный. Вес переносится на правую ногу. Вероятно, ранение в левое бедро или врожденный дефект. Размер стопы — средний. Обувь — соломенные сандалии, но подбитые кожей. Не крестьянин. Не самурай. Возможно, монах-воин, странствующий монах или гонец. Направление — с севера. Из земель Мори. На поясе носил что-то тяжелое с правой стороны — возможно, меч или посох.

Я осмотрелся. Нашел место, где путник присаживался отдохнуть — примятая трава, крошечная ямка от посоха. Нашел обрывок бумаги, зацепившийся за кору старого клена, будто письмо, которое лес не захотел отпускать. На нем были начертаны тонкие иероглифы.

— «Ветер с востока несет пепел, а западный ветер развеет его», — перевела Нейра. — Это может быть частью шифрованного послания. Или просто стих, брошенный на ветер. Рекомендую сообщить старосте. Уровень угрозы — средний.

Я так и сделал. Кэнсукэ помрачнел, его добродушное лицо как-то быстро скисло.

— Ветер с востока… Это про Оду Нобунагу. Он движется на запад, сжигая все на своем пути. Пепел… пепел замков, пепел жизней. Спасибо, Кин-сама. Будем настороже.

В тот вечер я сидел у себя и думал. Без Нейры я бы прошел мимо этих следов. Не заметил бы. Не понял. Я был бы слепым в мире, где зрение — вопрос жизни и смерти. Где умение читать знаки — на земле, на небе, на лицах людей — это единственная валюта, которая имеет значение.

И это меня злило… Желая отказаться от Системы, я постоянно на нее опирался… Было в этом что-то двойственное и противное.

Поэтому иногда, лежа на жестком мате и подложив под голову валик из проса, я особенно скучал по Нобуро. По тому человеку, что мог сидеть со мной у костра час, не проронив ни слова.

Я нуждался в его уроках и мудрости. В умении видеть мир цельным — не разделенным на данные и эмоции, на расчет и интуицию, на прошлое и будущее. Только с ним я мог найти баланс между клинком и чашкой. Между холодной логикой Нейры и теплым, живым биением собственного сердца.

Но старика не было. Был только я, моя комната с земляным полом и соломенной крышей, и тикающие часы миссии в моей голове. Часы, которые отсчитывали время до моего выхода в большой мир. Мир, где мне предстояло либо стать пешкой на доске других, либо самому взять в руки фигуры и начать свою игру.

И я все еще не знал, чего хочу. Или боялся себе в этом признаться. Потому что желание — это слабость. А слабость в этом мире имеет обыкновение становиться смертельной ошибкой.

В один из дней, когда утро было таким ясным, что высасывало глаза, я решил забить на всё.

Воздух был хрустальным, будто его только что выдули из стекла. Солнце поднималось из-за зубчатого гребня гор, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой, словно зажигало далекие алтари. В долине еще лежал ночной туман, белый и плотный, как парное молоко. Он медленно таял, обнажая черные стволы кедров, соломенные крыши и лоскутки уже убранных полей.

Мне всё надоело. Надоела Каэдэ, что так старательно меня избегала. Надоели тренировки, где каждый удар был просчитан, как ход в шахматах. Надоели патрули, где каждый шорох анализировался на угрозу. Надоел голос в голове, который не умолкал ни на секунду, как назойливая муха в жаркий день.

Мне хотелось простого человеческого покоя. Покоя, который не имеет цели. Который ценен сам по себе, как солнечный луч на полу, как вкус спелой ягоды на языке.

Поэтому я отправился на рыбалку. Да. Просто собрался пойти и ловить рыбу. Как обычный человек. Как крестьянин, который в свой единственный выходной берет удочку и уходит к реке, чтобы на время забыть о рисе, податях и войнах, о том, что «завтра» может не наступить.

Я собрал снасти с тщательностью монаха, готовящегося к чайной церемонии. Каждый предмет должен был быть на своем месте.

Быстренько смастерил себе удилище — простое, бамбуковое, длиной в два с половиной роста. Я очистил его от сучков, отполировал тростниковым листом до гладкости, чтобы он лежал в руке, как продолжение тела.

Конопляную леску одолжил у Митико. Она была прочной, гибкой и почти невидимой в воде, как мысль, которая еще не обрела слова. Также у старухи взял крючок. Не железный! Железо было дорогим: оно было предназначено для мечей, плугов и войны. Это была оленья кость, выточенная и отполированная до остроты бритвы. Грузилом стал плоский камушек, подобранный на берегу. Ну, а гусиное перо, воткнутое в пробку из высушенной тыквы, превратилось в поплавок. Он был ярко-белым, как первый снег, и должен был танцевать на воде, рассказывая мне тайны глубин.

С наживкой провозился дольше… Но в итоге я поймал несколько кузнечиков на лугу и поместил их в маленькую бамбуковую клетку, где они трепетали, постукивая лапками по прутьям, наивные и обреченные.

Также взял с собой плетеную корзину для улова. Она была выстлана влажным мхом, чтобы рыба дольше оставалась свежей. В нее же бросил острый нож, а сверху положил плащ на случай внезапного дождя или ветра.

Из еды — прихватил фляжку с водой и два рисовых колобка, завернутых в бамбуковые листья. Мой простой и сытный обед.

Я зашел к старосте Кэнсукэ. Он сидел на веранде своего дома, чинил разорванную сеть. Его пальцы ловко плели узлы, один за другим, восстанавливая порванную связь. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, в котором плавал одинокий чайный лист, как лодка на темном озере.

— Я иду к большому изгибу реки, ниже по течению, — сказал я. — На весь день. Если повезет, принесу рыбы.

Кэнсукэ поднял глаза. В них мелькнула привычная тень беспокойства.

— Один? Бандиты хоть и разбиты, но бродяги еще шастают по горам. Да и звери… Медведи готовятся к спячке — в это время они злые. Кабаньи стада сейчас особенно агрессивны — самцы дерутся за самок, не разбирая дороги.

— Я вооружен, — я похлопал по рукояти меча, торчащей из-за спины. — И я не собираюсь уходить далеко. Только к тому плоскому камню, где река делает поворот перед водопадом. Знакомое место.

Староста кивнул, но его лицо не просветлело. Он выпил последний глоток чая, поставил чашку с тихим стуком.

— Ладно. Ты — взрослый. Сам знаешь. Только будь осторожен. Не лезь в пещеры, не ходи по звериным тропам. И если улов будет — я куплю. Две-три крупных форели к ужину не помешают. Жена как раз гостей ждет — родственников из Фукавы. Хочется стол получше накрыть, показать, что мы люди не бедные, хоть и в горах живем.

— Договорились!

Я вышел за частокол через северные ворота.

Тропа шла вдоль реки, то поднимаясь на крутые склоны, поросшие бамбуком, который шелестел, как шепот маленьких фей, то спускаясь к самой воде, где на плоских камнях лежали, греясь на осеннем солнце, темно-зеленые водоросли, похожие на волосы утопленницы. Воздух пах гниющими ягодами, росистой травой и свежестью текущей воды — чудесный аромат! Будто мир перед сном выпускал последнее, прощальное дыхание лета.

Я шел не спеша и слушал лес.

[Температура воздуха — 12 градусов. Влажность — 78%. Вероятность осадков в ближайшие 4 часа — менее 5%. Идеальные условия для рыбалки. Рекомендую ускорить шаг, чтобы занять лучшую точку до полуденного солнцестояния — в это время рыба наиболее активна.]

Я вздохнул. Даже сейчас она не давала мне покоя…

— Нейра, я хочу просто пройтись. Послушать птиц. Понюхать воздух. Почувствовать землю под ногами.

[Иррационально. Цель — рыбалка. Эффективность пути напрямую влияет на результат. Ускорение темпа на 15% повысит вероятность хорошего улова на 8%.]

— А цель — не только рыба. Цель — побыть одному. Наедине с лесом. С этим небом. С этой тишиной.

[Одиночество повышает уровень риска. В случае нападения помощь будет недоступна. Вероятность успешной обороны против группы из более чем двух противников падает до 34%. Вероятность выживания при встрече с медведем — 41%.]

— Я всё же рискну.

Нейронка замолчала, но я чувствовал ее неодобрение.

Место, которое я искал, находилось в двух часах неспешной ходьбы от деревни. Река здесь замедляла свой бег, упиралась в гранитную стену и поворачивала на запад, образуя широкую глубокую заводь. Вода была темной.

С одной стороны возвышалась отвесная стена, покрытая плющом и темными мхами. С другой — пологий склон, поросший соснами и криптомериями, чьи стволы были прямыми и темными, как гигантские копья.

Посередине заводи лежал огромный камень. Плоский, гладкий, будто течение терпеливой воды полировало его веками. Он был размером с небольшую комнату, с неровностями, которые служили естественными ступенями. На него можно было забраться. С него открывался вид на всю заводь, на реку, уходящую вдаль, в сизую дымку, на водопад, который низвергался с двадцатиметровой высоты вниз по течению, наполняя воздух мелкой, сверкающей пылью и непрерывным грохотом.

Я устроился на камне. Разложил снасти и насадил на костяной крючок кузнечика, аккуратно проткнув его под грудкой, чтобы он дольше шевелился, приманивая рыбу своим предсмертным трепетом. Забросил леску в воду. Поплавок качнулся на легкой ряби, выпрямился и замер, ярко-белый на темной воде, как звезда, упавшая с неба и решившая отдохнуть.

[Анализ течения. Скорость — 0.4 метра в секунду в поверхностном слое. Глубина в точке заброса — примерно 2.3 метра. Донный рельеф — каменистый, с участками ила и песка. Рекомендую сместить заброс на три локтя левее. Там находится подводный выступ, создающий обратное течение. Рыба использует его как укрытие от основной струи. Вероятность клева увеличивается на 18%.]

Я вздохнул, но передвинул поплавок. Перезабросил. Леска легла на воду почти бесшумно — лишь легкий шлепок, похожий на поцелуй.

[Теперь ждите. Держите удилище под углом 45 градусов к поверхности воды. Это увеличит чувствительность к поклевке. Кисть расслабьте, но не отпускайте. Представьте, что держите птицу — слишком сильно, и задушите, слишком слабо, и улетит. При первых признаках движения — подсекайте резко, но не слишком сильно, чтобы не порвать губу рыбе. Форель в этой реке в среднем весит 400–600 граммов. Усилие должно быть соответствующим — как удар сердца, не больше.]

Яcидел неподвижно. Чувствовал под собой холод камня, пробивающий сквозь тонкую ткань штанов. Слышал грохот водопада. Видел, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на воде золотые змейки, которые танцуют и переплетаются, создавая узоры, более сложные, чем любая человеческая мысль.

И я попробовал сделать то, что не удавалось в комнате, в четырех стенах, под давящим взглядом собственного ожидания. Медитировать с открытыми глазами.

Я чувствовал, как прохлада от камня медленно проникает в тело, поднимается по позвоночнику, как росапо стеблю. Как легкий ветерок, несущий с водопада мельчайшие брызги, касается щек, оставляя на них освежающую влагу, как слезы, которых я не мог пролить. Как солнечные лучи греют спину, проникая сквозь ткань кимоно, касаясь кожи, словно рука друга.

[ Снижение когнитивной активности. Уровень бета-волн падает, тета-волны усиливаются. Это состояние близко к первой стадии сна, к грани между бодрствованием и сновидениями. Рекомендую а ктиваци ю протокола поддержания бдительности. ]

Я позволил внутреннему голосу течь мимо. Как воде. Как ветру. Я не был берегом, неподвижным и твердым. Я был самим потоком, гибким, изменчивым, принимающим любую форму. Шум в голове стих. Он превратился в далекий, едва слышный гул, как голос океана в раковине. Он был там. На задворках сознания. На самой границе. Но он не мешал. Он был просто еще одним звуком в симфонии леса, еще одной нотой в музыке бытия.

Я сидел. Дышал. Смотрел. Был.

Поплавок дернулся. Легко. Едва заметно, как вздрагивает веко у спящего. Я машинально подсек. Удилище изогнулось в дугу, леска натянулась, разрезая воду с тихим свистом, похожим на вздох. На том конце что-то билось. Сильно, яростно, с отчаянием того, кто понял, что совершил ошибку. Я чувствовал толчки, передававшиеся по бамбуку в ладонь, — ритмичные, мощные, как удары маленького сердца.

Я начал тянуть на себя. Но не торопился. Давал рыбе устать, понять тщетность борьбы. Через минуту на поверхности показалась серебристая спинка, розовые пятна по бокам, как капли крови на снегу. Крупная форель. Она билась, пытаясь уйти в глубину, но я не давал ей этого сделать и аккуратно подтягивал ее тушку к себе.

Наконец, она оказалась у самого камня. Я наклонился, поддел ее рукой под жабры и вытащил на сушу. Она трепыхалась на камне, ее жабры судорожно хлопали, чешуя отливала всеми цветами радуги в солнечном свете — зеленым, синим, золотым, будто на ней играло все небо. Я осторожно снял ее с крючка, оглушил точным ударом рукоятки ножа по голове и положил в корзину, где она легла, как драгоценный камень в бархатной шкатулке.

[Эффективная подсечка. Длина рыбы — 42 сантиметра. Вес — примерно 700 граммов. Продолжайте. Следующий заброс — чуть дальше, к границе течения и спокойной воды. Там стоит молодь, приманенная активностью старшей сестры.]

Я снова насадил наживку. Снова забросил. Снова погрузился в созерцание, в это состояние, которое было не сном и не бодрствованием, а чем-то третьим, более древним и мудрым.

Так прошли часы. Солнце поднялось высоко, прошло через зенит, начало клониться к западу, к мягким объятиям гор. Моя корзина наполнялась. Форель, голец с темной полосой вдоль бока, одна небольшая щука с острыми зубами. Улов был больше, чем у любого деревенского рыбака за неделю. Я поймал семь крупных рыбин. Хватило бы и на продажу старосте, и мне на несколько дней, и еще осталось бы на подарки — старухе Митико, детям, может быть, Каэдэ, если решусь.

И все это время я держал Нейру в той тихой дали, в том отдаленном углу сознания, где она была не хозяйкой, а гостьей. Я не уделял ей внимания. Она была как слуга, который стоит за спиной и ждет приказа, но приказ не поступает. Я знал, что она там. Но я был свободен. Свободен, как рыба в воде, как птица в небе, как этот свет, лившийся с неба.

Я побил свой рекорд. Час. Два. Три. Время потеряло свой линейный ход, стало течь по кругу, как вода в заводи, возвращаясь к самому себе.

Я наблюдал, как тени от скал удлиняются, ползут по воде, смыкаясь в единую темную пелену. Как вода меняет цвет с темно-синего на фиолетовый, потом на чернильно-черный. Как первые летучие мыши начинают кружить над заводью, их темные силуэты мелькают на фоне еще светлого неба, как неизвестные рисунки, написанные тушью на шелке.

Это было потрясающе. Я чувствовал себя целым. Единственным. Неразделенным. Здесь, на этом камне, в этом мгновении, которое длилось вечность, я был просто человеком, который ловит рыбу. Не воином. Не учеником. Не носителем ИИ. Не олигархом из будущего, чьи амбиции разбились о скалы времени. Не пешкой в игре кланов. А просто человеком, который сидит у реки и смотрит, как гаснет день, и в этом зрелище была сокрыта вся мудрость, все счастье, все, что нужно.

Я глубоко вздохнул, в последний раз вобрав в себя запах воды, леса, свободы, этого мгновения. Пора было возвращаться. Корзина была тяжелой, оттягивала плечо, напоминая о долге, о мире людей, о том, что там, за лесом, меня ждут. Спина затекла от долгого сидения, но на душе было спокойно.

И в тот момент, когда я собрался встать, я услышал за спиной знакомый шаг — это был ритм походки, которую ни с чем нельзя было спутать.

— Горы говорили, что ты вернулся к воде. А вода шептала, что ты наконец-то перестал бороться с течением. — прозвучал за моей спиной голос Нобуро. — Я пришёл посмотреть — правда ли это.

Я улыбнулся и поднял корзину над головой.

— Будешь рыбу?

— С удовольствием!