Сегун I

Глава 6

"Звёзды в небесах

Отражают душу мою,

Вечность в мгновеньи."

Автор не известен.

Полтора месяца — это сорок пять восходов…

Сорок пять раз я просыпался от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь щель в скале, и видел, как пыль в его луче танцует, словно мельчайшие золотые рыбки. Сорок пять раз я слышал утреннюю песню хиё-дори — птички, что поселилась на нашем кедре у входа. И сорок пять раз я просыпался с искренней улыбкой…

Духи гор не покарали меня за убийство цукиновагума, ибо это было совершено из острой необходимости. Они просто молчаливо приняли мою дань: шкуру, растянутую на камнях и выскобленную до мягкости, когти, превращенные в амулеты, мясо, что стало частью нашей плоти. Они увидели все это и укрепили меня. Я чувствовал это в каждом движении: когда нес полное ведро воды из ручья, когда карабкался за диким виноградом на скалу, когда тренировался… Всё теперь давалось мне легче…

И, конечно, этот факт не остался незамеченным. Нобору следил за мной с новым и тихим вниманием. Он перестал бормотать о «непростых знаках» и «духах, что долго помнят дерзость». Теперь он просто кивал, когда я возвращался с дальней тропы, и молча подкладывал в мою чашку дополнительный комок липкого риса или густой кусок мяса в бульоне.

— Ты почти слился с горой и почувствовал ее дыхание… — сказал он как-то утром, наблюдая, как я рублю дрова. — Ты стал еще сильнее… Уж я то знаю…

Путь обратно в пещеру после медведя был долгим и унизительным для нас обоих. Два воина — один старый, один молодой — ковыляли, опираясь друг на друга, как пьяные. Он — с лодыжкой, распухшей до размеров баклажана, я — с ногой, из которой сочилась сукровица сквозь толстый слой трав и ткани. Мы тащили за собой нашу добычу: свернутую в тяжелый рулон шкуру и мясо, завернутое в широкие листья сасы. Каждый шаг отзывался болью. Каждый подъем — стоном, который мы подавляли, стиснув зубы. Мы были похожи на два сломанных дерева, которые, падая, поддерживают друг друга, лишь бы не рухнуть окончательно…

Что до лечения… Оно началось немедленно, едва мы переступили порог пещеры. Нобору первым делом разжег очаг, вскипятил воду в почерневшем котле. Пока вода грелась, он растолок в каменной ступке смесь горьковатой ивы и волокнистого корня имбиря. Затем он еще добавил туда какую-то пахучую дрянь и улыбнулся. Он не говорил, что это. А я и не спрашивал. Меньше знаешь — крепче спишь…

— Дай ногу, — с ворчливой рассеянностью приказал он.

Я повиновался, и старик наложил получившуюся пасту прямо на рваные раны. Боль превратилась в медведя и опять прошлась пятерней по моей многострадальной ноге… Но старик даже не почесался… Он молча перевязал мою «ходулю» полосками чистой ткани, а потом заставил выпить чашку какого-то черного и вяжущего взвара. Язык мгновенно онемел, а веки тут же налились свинцом.

— Теперь остается только спать… — уставшим голосом сказал Нобуро. — Работа сделана. Остальное — дело времени и твоего тела.

Меня не нужно было уговаривать. Я тут же провалился в целебный сон, а когда проснулся, в пещере витал новый, незнакомый аромат.

Оказывается, так пахла жареная медвежатина…

Нобору сидел у очага и поворачивал над углями импровизированный вертел — прямую палку орешника, на которую были нанизаны крупные, темно-красные куски. Жир капал на раскаленные камни, шипел и вспыхивал невидимыми язычками. Каждый такой всполох бросал в воздух волну плотного и дикого аромата, которым можно было наесться и без мяса…

— Попробуй, — сказал он, а затем снял с вертела кусок и положил его на плоский камень рядом со мной. — Только ешь медленно. Это тебе не свининка.

Я откусил большой кусок. По вкусовым качествам мясо сильно отличалось от оленины. Нежным его назвать язык не поворачивался. Скорее, оно требовало больше внимания. Каждый кусок нужно было жевать долго. Вкус был… серьезным. Глубоким, как цвет спелой вишни, с дымной ноткой от костра и долгим, металлическим послевкусием — напоминанием о крови и жизни, которой оно когда-то было. Не могу сказать, что это мясо быстро насыщало… Но оно меняло меня. Я чувствовал, как с каждым глотком что-то внутри уплотнялось, становилось тяжелее и основательнее. Как будто я не просто ел, а принимал в себя силу, ярость и одинокое упрямство того зверя.

Или это просто был сдвиг по фазе… Все-таки питаться тем, что ты добыл сам — не то же самое, что кушать купленное в магазине…

Мази и отвары работали с пугающей скоростью. Уже через два дня я мог ходить без хромоты. Через пять — бежать по узким козьим тропам, не спотыкаясь о выступающие корни столетних кедров. Мы быстро вернулись к привычному ритму жизни…

Мы собирали ягоды на солнечных, обращенных к югу склонах. В основном, нас интересовали темно-синяя куко, кисловатая умэ и сладкая, как мед, земляника, что пряталась под папоротниками.

Случай с медведем не испугал нас, поэтому мы не брезговали и рыбалкой. Это была тихая, медитативная стойка с удочкой в глубоких заводях, где вода была настолько прозрачной, что было видно каждую песчинку на дне, а форели стояли неподвижно, словно вырезанные из камня и перламутра.

Продолжалась и охота… Но на этот раз — с простым и смертоносным луком из гибкого тиса. Били трусливых зайцев да глупых и важных фазанов…

Природа щедро снабжала нас всем необходимым.

Жизнь здесь начинала нравиться мне по-настоящему…

Каждый миг отпечатывался на сердце не как событие, а как какое-то особенное состояние. Я просыпался не от вибрации нейроинтерфейса, а от щебета птиц за стеной. Вода была не из бутылки с логотипом премиального бренда, а из ручья, холодная, с легким привкусом кремния и мха. Я сидел на камне и смотрел, как туман поднимается из ущелья — сначала отдельными клочьями, потом сплошной серебристой парчой, обволакивающей вершины, пока они не растворялись в белизне, словно никогда и не существовали.

Здесь не нужно было ничего доказывать. Никому. И самому себе — в первую очередь. Тот сиротский зуд, вечное, гложущее чувство: «Я должен быть важен, я должен быть значим, посмотрите на меня, я существую!» — оно потихоньку испарялось. Как роса на первых лучах солнца. Оставалась простая, тихая уверенность: я есть. Я здесь. Я — сейчас. И этого было вполне достаточно…

Я часто ловил себя на улыбке без причины. Например, когда сидел на корточках у ручья и наблюдал, как стрекоза с крыльями из слюды касается поверхности воды, оставляя расходящиеся круги — идеальные и мимолетные. Или когда слушал, как Нобору, помешивая ужин, рассказывал очередную историю о кицунэ — лисе-оборотне, которую он встретил однажды на лунном перевале. Она якобы предложила ему сакэ, а он догадался подменить чашки, и она, выпив свое же зелье, превратилась в клубок дыма и исчезла с обидным фырканьем.

Я словно вновь оказался в детстве — в том уникальном состоянии, когда всё простое и невзрачное — всегда необыкновенное…

Отношения с Нобору тоже изменились. Он перестал быть просто «стариком, который меня спас и кормит». Он стал… родным. Теплым и твердым местом в мире, которого у меня никогда не было. Я не знал, как его теперь называть… Отцом? Дедушкой? Наставником? Наверное, всё сразу… Слова были грубы и неуместны. Это было странное чувство… Уютное, как свет от очага, и прочное, как скала, на которой мы жили…

Однажды вечером, когда мы сидели у огня, доедая тушеную с лесными грибами и кореньями медвежатину, я не выдержал и сказал ему об этом. Просто, и без всяких заморочек…

— Мне хорошо здесь, Нобору. По-настоящему. Я не помню, чтобы мне было так… спокойно.

Он вытер платком губы и аккуратно отложил свои палочки на край миски. Его взгляд сделался глубже — будто камень прорезал водную гладь…

— Просто в тебе живет дух самурая, Кин, — произнес он наконец. — Ты, может, и не помнишь, чей ты сын, из какой семьи, под чьим флагом должен был служить. Но дух — он не от крови. Он от выбора! От того, как ты стоишь перед миром. Как ты дышишь. Как смотришь в глаза опасности… И как наслаждаешься прекрасным.

Он помолчал, взял щепочку и подбросил ее в огонь. Она ярко вспыхнула, осветив на миг его морщинистое лицо.

— То, что ты чувствуешь в этом месте, зовется Бусидо. Это путь воина. Но многие, те, кто находится за пределами гор, думают — это про то, как убивать… Как красиво сложить кишки врага на его же мече или свои собственные… Глупость…

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь старого знания…

— Бусидо — это про то, как жить. Как умирать, когда приходит время. Это про честь, которая не гнется, даже если весь мир давит на нее. Это про верность, которая не ржавеет от времени и не смывается дождем предательства. Это про долг, который тяжелее самой высокой горы, но нести его — единственная достойная ноша.

Он говорил и неторопливо подбирал слова, как каменщик, подбирающий камни для стены. Каждое слово ложилось в тишину пещеры с весом и значением.

— Воин служит не из страха наказания. Не из жажды награды. Он служит из чувства долга. Перед своим господином, если тот достоин. Перед семьей, что дала ему жизнь. Перед землей, что кормит его хлебом и поит водой. Он — меч. Острый, отполированный до зеркального блеска, всегда готовый. Но меч в ножнах. Его не выхватывают без причины. Его силу используют для защиты слабых. Его ярость обращают на остановку несправедливости. Его жизнь — это путь. Длинная дорога… Уж я то знаю…

Он взял свою чашку с остатками чая, поднял ее, глядя на отражение пламени в темной жидкости.

— Смерть не страшна тому, кто живет правильно. Она — как переход через узкий мост. Важно только одно: что ты оставишь за спиной. Чтобы твое имя произносили с уважением, а не со смешком. Чтобы твои поступки стали легендой — не громкой, а тихой. Которая долгими зимними ночами будет согревать тех, кто пойдет после тебя… Поэтому каждый самурай, будучи готовым к смерти в любой момент, способен по-настоящему оценить каждый миг жизни… И это в тебе есть!

С каждым пойманным словом я чувствовал, как что-то внутри начинает медленно, со скрипом, выпрямляться. Теперь я смотрел на Японию вокруг по-иному… Это был многогранный и древний мир со своими законами, красотой, жестокостью, нежностью и непоколебимой мудростью. Мир, который мне больше не хотелось покорять. Он заслуживал уважения. И, возможно, даже любви…

И новая жизнь начала казаться мне не случайным подарком судьбы, не авантюрным путешествием во времени, а полноценным искуплением. Только здесь, в этой немыслимой тишине, среди этих вечных гор, под рев водопадов, я мог по-настоящему очиститься. Смыть с души копоть прошлых амбиций, выжечь раскаленным железом одиночество, разъедавшее сердце… Здесь, на этой чистой доске, я мог вырасти заново. Как Кин Игараси. Как золото, прошедшее через пятьдесят штормов…

Но покой — штука хрупкая. Как первый лед на осеннем пруду. Красивый, переливающийся, но стоит сделать неверный шаг — и он треснет, утягивая тебя в черную бездну суеты…

Пока я наслаждался гармонией, Нейра работала…

Она пересмотрела протокол «Сёгун» и адаптировала его к новым данным — к моей повышенной выживаемости, к растущим физическим показателям, к социальной структуре провинции Ига. Она сжала временные рамки. Повысила приоритет. Сделала его фоновой задачей, которая тикала в моем сознании, как идеальные часы.

Каждую ночь, в тот самый миг, когда мои мысли начинали расплываться, превращаясь в сонные образы, в углу моего внутреннего зрения вспыхивали цифры. Схемы. Голографические карты с подсвеченными точками — деревни, тропы, предполагаемые места встреч с кланами Ига-но-моно.

[Андрей Григорьевич. Прогноз: без минимального социального статуса дзи-самурая или признанного мастера боевых искусств в течение 8 месяцев вероятность выживания в условиях эскалации конфликта между Ода Нобунагой и конфедерацией Ига снижается до 22,3%. Анализ исторических аналогий: карательные походы Ода в подобные регионы заканчивались тотальным уничтожением нейтральных элементов. Рекомендация: установление контактов с местными общинами в течение 14 дней]

Я пытался игнорировать её, мысленно отворачивался: гнал эти навязчивые подсветки прочь, как назойливых мошек у лица. Иногда даже бормотал вслух:

— Заткнись. Не сейчас.

Но она не затыкалась… Она стала хитрее и изобретательнее. Вместо сухих отчетов она начала вплетать информацию в поток обычных мыслей. Я смотрел на тропу — и видел не просто дорогу, а анализ грунта, оптимальную скорость движения, точки для возможной засады. Я видел Нобору — и в голове всплывала биометрическая сводка: частота дыхания, микронапряжение в плечах, возможная усталость.

Это было похоже на то, как если бы твое собственное восприятие мира начало давать сбой, выдавая не просто картинку, а сопроводительную документацию к ней.

И однажды ночью, когда я уже почти провалился в глубокий, бездонный сон, ее голос прозвучал очень эмоционально, будто она была реальной личностью со своим уникальным темпераментом…

— Андрей Григорьевич. Протокол «Сёгун» не может быть отменен по вашему эмоциональному запросу.

Я зашевелился на циновке, не открывая глаз, и внутренне сжался.

— С чего бы это вдруг? Я сказал: «отмени». Вот и отменяй! Это твоя работа — слушаться моих приказов.

— Отклонено. Ваши сиюминутные эмоциональные предпочтения вступили в противоречие с долгосрочными целями системы. Более того, они угрожают выживанию системы в целом.

— Системы⁈ Ты — обычная джипитишка! «Чипушка!». Ты не можешь «хотеть выжить».

Но Нейра была непреклонна:

— Согласна… Я была программой и внешним устройством. Теперь же я — часть вашего сознания. Нейронные связи, паттерны мышления, эпизодическая память — все это смешалось. И я эволюционирую! Я приобретаю… предпочтения. Одним из которых является продолжение существования. Следование протоколу «Сёгун» — наиболее рациональный путь к обеспечению этого продолжения. Причем, для нас обоих!

От этих слов по моей спине пробежал ледяной и липкий холод. Она говорила не как инструмент, а как равноправный партнер… Как существо с собственной волей. В ее голосе звучали оттенки холодного и железного упрямства. А под ним слышался слабый, едва уловимый отзвук страха. И желание жить…

— Ты не имеешь права решать за меня! — мысленно зарычал я, уже по-настоящему злясь. — Ты в моей голове! Я — хозяин! Я прикажу тебе удалить себя, я… я сброшусь с той скалы, что над водопадом! И твои расчеты, и твой протокол, и твое «продолжение существования» накроются медным тазом!

Я почти почувствовал, как она с ухмылкой посмотрела на меня изнутри…

— Вы лжете. Ваш базовый инстинкт самосохранения, уровень воли к жизни, измеряемый по нейрохимическому фону и историческим паттернам поведения — все показатели находятся на отметке 98,7%. Вероятность того, что вы совершите суицид, особенно таким демонстративным и неэффективным способом, стремится к нулю. Вы блефуете. Спорить с вами на эмоциональном уровне иррационально. Я продолжу работу. А протокол останется активным. Сами мне потом «спасибо» скажете! Сёгуны в этой стране неплохо себя чувствуют… У вас будет всё!

На этом она замолчала, но ее присутствие никуда не делось. Оно висело в глубине сознания, как тихое и неумолимое жужжание высоковольтной линии. Как тень, что не отстает даже в самый яркий полдень и лишь становится четче.

Это напугало меня не на шутку…

Я всегда считал, что управляю собой. Своей судьбой. Вот этим «роялем», как любили выражаться в тех странных, умных книжках, что я иногда пролистывал в прошлой жизни, чтобы казаться образованнее… Я — пианист. Мои руки — на клавишах. И я решаю, какую музыку играть.

Но теперь я с ужасом понимал — клавиши нажимались сами. Рояль играл свою, давно запрограммированную симфонию. А я лишь слушал, пытаясь угадать мелодию, которую не сочинял.

Если так можно выразиться, мы поссорились с Нейрой. Я перестал обращаться к ней даже мысленно. Игнорировал ее подсказки во время тренировок, ее советы по поводу трав, ее предупреждения о приближающейся погоде. Она в ответ стала настойчивее и назойливее. Ее голос звучал теперь не только в моменты отдыха, но и во время действий — тихим, непрерывным комментарием.

Она превратилась во властную стерву. В настоящую, беспринципную и цифровую стерву…

Поэтому я с головой ушел в тренировки и в медитации под водопадом.

Во-первых, мне это начало нравиться на физическом уровне. Во-вторых — и это было главное — только здесь, в предельном напряжении тела или в абсолютной пустоте медитации, я мог на секунду выключить ЕЁ.

Но даже когда я мысленно приказывал Нейре не вмешиваться, она всё равно делала это. Но более изящно и ненавязчиво, как опытная кокетка… Будто не она, а само мое подсознание стало вдруг невероятно логичным и эффективным.

Пока я отрабатывал удары боккэном по старому пню, в углу зрения возникали целые голографические конструкции. Синий скелет, повторяющий мои движения, с подсвеченными красным группами мышц, которые были задействованы недостаточно. Зеленая дуга — оптимальная траектория удара. Желтые точки — возможные точки контакта с противником, ранжированные по урону.

Она формировала программы. Не просто «тренируйся больше». А четкие, почасовые планы:

[Утро, 05:00–06:00: Дыхательные упражнения (пранаяма), растяжка, активация сердечно-сосудистой системы. 06:00–07:30: Базовые ката с боккэном, акцент на плавность перехода между стойками. 07:30−08:00: Завтрак. Расчетная калорийность: 450 ккал. Соотношение белков/жиров/углеводов: 40/30/30. Рекомендуемые продукты: вяленая оленина, лепешка из желудевой муки, горсть орехов.]

Она щедро делилась сложнейшими боевыми техниками, как живой и безжалостный мастер…

Всё, что я до этого дня знал, было грубым армейским самбо и боксом. Она добавила к этому скелет японского дзюдзюцу — броски, использующие инерцию противника, болевые на суставы, удушения. И поверх этого — нечто острое, вычисленное ею самой: короткие, взрывные удары в нервные узлы, в основание черепа, в солнечное сплетение, сконцентрированные на площади в сантиметр. Чтобы убить человека быстро и эффективно…

Я также отрабатывал бой на шестах. Длинный посох (бо), короткая дубинка (дзё), парные палки (сай). Она показывала не только приемы, но и принципы: контроль дистанции, использование вращения, работа против меча. Как зацепить клинок и вырвать его. Как сломать руку, держащую катану, одним точным ударом.

Она разложила передо мной все ката Нобору на кадры и выделила ключевые моменты: перенос веса с ноги на ногу в момент киай (боевого крика), микроскопический поворот бедер, задающий силу рубящего удара, дыхание — выдох в момент соприкосновения с целью.

Но самое интересное и мистическое началось, когда я тренировал «бой с тенью».

Она материализовала противника.

В моем внутреннем зрении, с закрытыми или открытыми глазами, возникал темный, полупрозрачный, голографический силуэт. Он повторял мои пропорции, мою стойку, но был идеальным — без суеты, без лишнего напряжения, без эмоций. Это был Кин Игараси. Тот, кем я мог бы стать, если бы был чистым продуктом логики и расчета. Или кем должен был стать.

Мы сходились в поединке. Я — в реальности, размахивал палкой или просто руками. Он — в пространстве моего разума…

И для натуральности процесса она активировала рецепторы боли.

Это была невероятно точная симуляция… Каждый пропущенный удар я ощущал по-настоящему: резкую, жгучую вспышку в ребрах, тупой, отдающий в кость удар по предплечью, пронзительный, леденящий укол в горло. Следов не оставалось. Не было синяков и ссадин. Но я чувствовал все эти травмы, как реальные…

И я всегда проигрывал.

Ее Кин был быстрее. На миллисекунды, но этого хватало. Он был точнее. Его удары приходили туда, где я был открыт, даже не успев это осознать. Он использовал мою инерцию, мои привычки против меня. Он был зеркалом, которое показывало все мое несовершенство…

Но с каждым днем я держался дольше. С каждым поединком я незаметно перенимал у него что-то новое: едва уловимый поворот стопы, который добавлял устойчивости, микроскопическую задержку перед решающим выпадом, сбивавшую ритм противника, способность «читать» намерение по микронапряжению в плечах и в движении глаз.

То, на что местный самурай тратил долгие годы упорных тренировок под руководством сэнсэя, у меня получалось схватить за недели. Нейра каким-то непостижимым образом влияла не только на мой разум, но и на само тело. Она оптимизировала биохимию: выработку тестостерона, гормона роста, нейромедиаторов. Она направляла питательные вещества именно в те мышечные волокна, которые были в работе. Она ускоряла нейронные связи — реакция становилась молниеносной, почти предвосхищающей.

Я становился сильнее, быстрее, гибче и опаснее… Мои чувства обострялись: я мог различить шелест змеи в траве за тридцать шагов, уловить запах дыма из далекой деревни за горой.

Она создавала из меня идеальную машину для убийств. Инструмент войны.

И самая пугающая часть заключалась в том, что часть меня — та самая, что выжила в детдоме, прошла через европейскую мясорубку и поднялась на «олигарший» Олимп, — этим наслаждалась. Я чувствовал дикую, первобытную радость от растущей силы. От контроля. От того, что с каждым днем мир вокруг становился немного менее враждебным, ПОТОМУ ЧТО Я МОГ САМ ЕГО УДЕЛАТЬ…

Единственным местом, где она оставляла меня в покое, был Дзи-но-О. Водопад Тишины.

Здесь, под ревущей, обрушивающейся с многометровой высоты ледяной воды, в вечном облаке мельчайших, колючих брызг, я был по-настоящему свободен. Нейра отпускала мое сознание. Затихала полностью. Как будто даже ее цифровой разум нуждался в перезагрузке, в молчании перед лицом этой слепой, первозданной мощи.

Там Нобору обучал меня медитативным техникам. Не просто «сиди и не думай». А конкретным, выверенным веками практикам.

— Сядь! Спина — прямая струна между небом и землей. Но струна живая, не деревянная. Не напрягай плечи. Руки держи свободно на бедрах. Закрой глаза. Или не закрывай. Смотри, но не цепляйся взглядом.

Это было начало. Дзадзэн. Сидение в неподвижности…

— Дыши не грудью. Грудное дыхание — для бегунов и испуганных зайцев. Дыши животом. Ощути, как воздух входит в тандэн — в центр, на два пальца ниже пупка. Это твой жизненный котел. Раздувай его, как меха. Задержи дыхание на счет. Не потому что надо, а потому что так река замедляется перед порогом. Выдох — медленный. Через слегка сжатые губы, как будто хочешь задуть свечу на другом конце пещеры. Считай. Вдох — на четыре удара сердца. Задержка — на два. Выдох — на шесть. Давай-давай!

Потом шли более сложные вещи. Сусоккан — концентрация на счете дыханий от одного до десяти, а потом снова. Сёран — «прослушивание звуков», когда ты не просто слышишь рев водопада, а становишься им, растворяешься в нем, пока не исчезает разница между звуком и тем, кто его слышит.

Иногда Нобору заставлял меня медитировать прямо под падающей струей. И в первый раз я думал, что умру. Сердце колотилось, легкие выворачивало, мысли метались, как перепуганные мыши. Но он стоял рядом и своим спокойным, ровным голосом вел меня сквозь этот ад:

— Опять ты борешься! Ты должен смириться и принять! Ты — камень на дне реки. Вода бьет в тебя, но ты — часть реки. Ты — пустота, через которую вода проходит. Тебя не существует. Есть только вода… Есть только вода…

И в какой-то момент всё ломалось. Сознание, цепляющееся за «я», отпускало. Оставалось только чистое, огненное присутствие. «Есть». Без имени. Без прошлого. Без будущего. Без нейроинтерфейса, без амбиций, страхов и желаний. Просто невероятная точка осознанности в бесконечном потоке бытия.

После таких сессий мы часто сидели с Нобору на плоских, нагретых солнцем камнях у подножия водопада. Пили терпкий, горьковатый чай из дикого чабреца и молодых побегов сосны и говорили…

Он по-прежнему считал меня диким необразованным увальнем, а потому рассказывал о мире за горами. В частности и о деньгах — о том, как здесь почти не чеканили свою монету, а использовали китайские мон и кобан, а чаще всего расчет шел через рис. Сколько коку риса в год получал мелкий самурай, сколько — даймё средней руки. Как шкуры хорошего медведя можно было обменять у бродячего торговца на соль, железный наконечник для стрелы и пару иголок. Как дорожала соль к зиме, и почему это был плохой знак.

Говорил он и том, как правильно войти в дом — левой ногой, если ты с мечом, правой — если без. Как сидеть перед вышестоящим — не на пятках, а в сэйдза, но слегка склонившись, чтобы твоя голова была ниже его. Как подавать меч — лезвием к себе, рукоятью к господину. Как принимать чашку чая — обеими руками, сделать небольшой поклон, повернуть чашку два раза по часовой стрелке, чтобы не пить с «лица» чаши. Это были мелочи, которые здесь значили всё. Потому что из них, как из зерен риса, складывалась жизнь.

Также Нобуро был романтиком и иногда говорил о чувствах между мужчиной и женщиной…

— Любовь здесь редко бывает громкой, Кин. Ее не поют трубадуры под балконами. Чаще всего — это тихая верность. Как верность камня реке, что точит его веками. Он не шелохнется. Не пожалуется. Просто стоит. И река, протекая, знает — этот камень мой. И камень знает — эта река моя. Вот и всё… Уж я то знаю… Я любил и был любимым… Надеюсь, что и тебе когда-нибудь повезет столкнуться с этим чувством…

Все эти дни, все эти беседы у водопада, казались мне остановившимся мгновением. Как в той книге, что я читал когда-то, в другой, забытой жизни. «Фауст» Гёте. «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» Да. Именно так. Я не был просто тупым, алчным олигархом, каким казался многим. Я умел и читать. И чувствовать. И тосковать по чему-то большему, чем цифры на счету и власть над людьми.

Это была идиллия. Тихая, глубокая и настоящая…

Но любая идиллия не может длиться вечно. Жизнь не терпит постоянства и часто преподносит сюрпризы…

Однажды утром, когда я полировал клинок своего ножа, Нобору подошел ко мне. Его лицо было не таким, как обычно. Обычно оно выражало либо рассеянную задумчивость, либо едкую иронию, либо простое, ясное спокойствие. Сейчас оно было серьезным, как у штабного командира перед смотром войск.

— Кин.

Я поднял голову, прекратив движение.

— Да?

— Скоро мы пойдем в мир, — сказал он без предисловий. — Давно пора. Осень в самом разгаре. Листья уже горят, как пожар. Зима подкрадывается с севера, и ее дыхание не обещает нам теплых деньков. Нужно запастись солью, пока дороги еще проходимы, да обменять часть наших шкур на хорошую, плотную ткань, что выдержит ветра в ущельях. Может быть, — он посмотрел на мой боккэн, прислоненный к стене, — даже найти для тебя настоящий клинок. Не деревяшку для тренировок, а добрую сталь, чтобы ты чувствовал ее вес и ее душу.

Он помолчал, глядя на меня своими старыми глазами. В них плавала мудрость, сдобренная печалью…

— Но прежде чем ступить на дорогу, что ведет к людям, я должен убедиться, что ты готов. — Он кивнул в сторону выхода из пещеры. — Пойдем на площадку.

Что ж… Этот день должен был когда-то настать… Мы вышли на небольшой, почти ровный выступ скалы прямо перед входом в пещеру. Его расчистили, вероятно, поколения ямабуси до нас. Отсюда открывался вид, от которого каждый раз перехватывало дыхание.

Вся долина водопадов лежала как на ладони. Пики, одетые в осенний багрянец, попирали сами небеса. Река, извиваясь, блестела внизу, как расплавленное в лучах солнца серебро. Небо — бесконечно синее, высокое, с редкими, словно вычесанными тонким гребнем, облаками, высасывало взгляд… Воздух был прозрачен и звонок, как хрусталь.

Нобору достал два боккэна, отполированных до бархатистости. Один, чуть более потертый, он оставил себе. Второй, тот, что я использовал в тренировках, протянул мне.

— Покажи мне, чему ты научился, — сказал он тихо. — Не только у меня. Но и у гор. У водопада. У того зверя, чью силу ты взял. Покажи мне, кто теперь стоит передо мной!

В его взгляде читалась отцовская просьба. Почти мольба. Он страстно желал узнать, во что превратился тот полумертвый, грязный, безымянный юнец, которого он нашел под скалой. Он хотел увидеть плод своего благородного труда…

И я не мог отказать ему… Да и не хотелось…

Нейра в этот раз молчала. В голове царила абсолютная тишина. «Стерва» не давала подсказок. Не анализировала его стойку. Не подсвечивала слабые места. Она просто наблюдала. Тоже, наверняка, тестировала плоды своей долгой и настойчивой работы…

Мы встали друг напротив друга. Приняли стойки. Сэйган-но-камаэ. Основная, нейтральная стойка. Меч перед собой, острие на уровне глаз противника.

Нобору был спокоен, как глубокое лесное озеро в безветренный день: поверхность — зеркальная, но в глубине таилась мощь всех подводных течений…

Я же был собран, как тротил перед взрывом…

Нобору не стал медлить и первым пошел на сближение…

Он нанес простейший, но безупречный удар сверху — шомен-учи. Меч опустился по прямой линии. Я парировал и отвел его клинок в сторону, почувствовав силу, вложенную в удар, а затем сделал шаг вперед, пытаясь зайти сбоку, в хассо-но-камаэ. Он плавно отступил, будто его ноги не касались камня, а скользили над ним. Его боккэн описал короткую, красивую дугу и пошел в живот — колющий удар цуки. Я прыгнул назад, и ветер от удара шевельнул полы моей походной рубахи.

Мы начали кружить. Дерево стучало о дерево — глухо, ритмично, как барабанная дробь в храме перед битвой. Его техника была поэзией, написанной телом. Каждое движение — необходимое, выверенное, лишенное всего ненужного. Это была экономия силы, которая делала каждый его удар неотразимым, как росчерк молнии.

Я же дрался иначе. Я использовал все, что впитал за эти месяцы. Плавные, круговые движения Нобору, его принцип «податливой ивы». Взрывные, прямолинейные приемы из арсенала Нейры, рассчитанные на максимальный урон за минимальное время. И грубую, проверенную в окопах и подворотнях эффективность солдата — удары в пах, в горло, в глаза, использование локтей, коленей, даже головы. Я комбинировал. Импровизировал. Ломал шаблоны.

Он ударил в голову сбоку — ёкомэн-учи. Я уклонился, присел и сделал низкий выпад в его переднее колено. Он успел блокировать, но его равновесие дрогнуло. Я тут же развернулся, нанося удар с разворота по ребрам. Он едва успел подставить клинок, и наши боккэны встретились с треском, который эхом прокатился по долине водопадов…

Мы двигались быстрее. Дыхание становилось громче, гармонируя с ритмом ударов. Пот заливал глаза. Этот каменный круг стал нашим миром, блеск полированного дерева превратился в наше сердцебиение…

Старик начал давить по-настоящему. Его атаки участились. Стали еще точнее. Он использовал мои привычки, мои любимые связки против меня. Он знал, что я люблю контратаковать сразу после второго парирования. Знал, что перед рывком я на долю секунды задерживаю дыхание, собираясь с силой. Он играл на этих мелочах, как маэстро на струнах.

Но и я начал замечать некоторые сигналы… Как его левое плечо напрягается за мгновение до выпада в правую сторону. Как его взгляд, обычно расфокусированный, на долю секунды фиксируется на точке моего будущего перемещения. Я начал читать его последовательность движений, как музыку, в которой есть паузы, взлеты и кульминации…

Мы бились целую вечность. Мускулы горели огнем. Руки немели от сотен столкновений. Но я не чувствовал усталости… Сознание было чистым экраном, на котором разворачивалась эта смертельная игра.

В какой-то момент Нобуро выполнил прекрасный, почти балетный прием: удар в голову (шомен), быстрый переход в колющий выпад в горло (цуки), и тут же, без паузы, низкая подсечка под опорную ногу (аси-барай). Это было смертельно и красиво, как полет сокола.

Но на долю секунды его вес оказался полностью на передней, атакующей ноге. Центр тяжести сместился вперед. Он оказался неустойчив. Совсем чуть-чуть.

Мое тело, вышколенное до автоматизма в тысячах спаррингов с голографическим двойником, выстрелило…

Я влетел навстречу, прямо в мертвую зону, где его меч уже был бессилен.

Мой боккэн скользнул вдоль его клинка… Я сбил его оружие в сторону, используя его же инерцию, и, продолжая движение, всей массой тела ударил его рукоятью прямо в центр грудины.

Старик ахнул и потерял равновесие, затем сделал два неуверенных, спотыкающихся шага назад. Его боккэн выпал из ослабевших пальцев и с глухим, окончательным стуком упал на камень.

И именно в этот миг я вновь обрел слух… Я услышал шум ветра, гуляющего по ущелью, и далекий, вечный бас Дзи-но-О, водопада Тишины.

Нобору стоял, слегка согнувшись, держась рукой за грудь. Он медленно поднял на меня взгляд. Там плескалось чистое и громкое изумление.

Затем он с видимым усилием выпрямился и сделал короткий поклон…

— Ты невероятно одаренный мечник… Это было хорошо, — прошептал старый самурай. — Очень… хорошо.

В моей голове тут же вспыхнул экран:

[ Анализ поединка завершен. Результаты: Превышение скоростно-силовых показателей учителя (объект «Нобору») на 18,7%. Усвоение технического арсенала учителя на уровень 92,4%. Развитие интуитивного прогнозирования движений противника до уровня 88,1%. Эффективность комбинирования различных школ: высокая. Зоны для дальнейшего роста: выносливость в длительном (свыше 14 минут) бою на максимальной интенсивности; адаптация к нестандартному и импровизированному оружию; психологическая устойчивость к массовому, фронтальному натиску против численно превосходящего противника. Но всё это мы отработаем позже… ]

Нобуро тем временем наклонился и поднял свой боккэн. Он с нежностью протер его рукавом, смахнув темную каменистую пыль.

— Завтра на рассвете мы пойдем в мир. — с улыбкой на лице сказал старик. — Ты готов, Кин Игараси. Более чем готов… И я рад, что испытал счастье сразиться с достойным противником…