Сегун I

Глава 5

"Луна бледна,

Во тьме сверкнули клыки —

Бой не на жизнь."

Автор неизвестен.

Вечера в пещере были временем тихих бесед. Огонь в очаге скрадывал сырость каменных стен. Дым вился к потолку и находил там щель на волю. А веселый треск горящих поленьев тихой усладой шелестел по ушным раковинам.

В одну из таких ночей я и спросил старика:

— Нобору. Пожалуйста, расскажи мне про эту землю. Про всё то, что нас окружает. Что здесь есть? Куда ведут тропы? И кто живёт за перевалами?

Версию Нейронки я уже знал, но хотелось послушать очевидца…

Старик отломил кусок вяленой рыбы, засунул в рот, а затем принялся долго жевать, глядя на пламя. Эта его неторопливость иногда раздражала, но я терпел. Потом он встал, подошёл к стене и снял с крючка плоский тёмный камень размером с большой лист бумаги. Принёс его к огню и положил между нами. Затем потянулся к очагу и вытащил оттуда обугленную, но ещё тлеющую ветку.

— Карты — для полководцев и купцов. — сказал он. — Это просто линии на бумаге. Я же покажу тебе, как всё устроено на самом деле.

Он начал рисовать углём на камне. В центре «скрижали» он поставил жирную точку.

— Это наша пещера. И наш дом. Я называю его Утёсом Долгого Корня. Потому что это, во-первых, звучит красиво, а, во-вторых, идеально подходит этому месту…

Потом старик провёл от неё волнистую линию вниз.

— А это Река Кричащего Духа. Опять же, Я ее так назвал. Она рождается высоко в снегах и несёт свои воды далеко на юг.

Он начертил несколько острых треугольников вокруг точки.

— Вот горы-стражи. Эта — Дремлющий Дракон. Та — Грудь Каменной Женщины. А вон та — Толстый Великан. У каждой — свой норов. Уж я-то знаю…

Затем, дальше от центра, появились другие значки и небольшой круг.

— Тут находится деревня гончаров. Прямо у подножия Великана. Земля там жирная, а глина хорошая. В основном, люди там делают чашки, горшки и черепицу для крыш. До недавнего времени они отдавали часть своего урожая старейшинам долины. Но теперь жители деревни шепчутся о новых хозяевах…

Нобуро ткнул обугленной веткой в сторону севера.

— Оттуда идёт тень орла. Сам Ода Нобунага! Он уже давно сжёг горные монастыри Энряку-дзи и сокрушил клан Асакура и Адзаи. Его взгляд теперь обращён сюда. Его вассалы в Исэ и Ямато точат мечи и считают наши горы своей будущей землёй. Они посылают гонцов, требуя покорности и дани. Одни советуют платить, другие — готовиться к войне. А с севера уже идут слухи о его армиях — многочисленных, как саранча, и вооружённых пушками, что звучат громче любых духов гор.

Он усмехнулся и постучал веткой о камень…

— И скоро, очень скоро, эти слухи станут топотом солдатских сандалий на нашей земле. Но пока что с севера идёт не только страх, но и морская соль. Правда, она, зараза, дорожает с каждым месяцем. Потому что дороги небезопасны. Потому что бандиты и разбитые самураи, согнанные Ода-доно со своих земель, рыщут повсюду…

— И что теперь?

— Для нас с тобой это значит, что к зиме соли в наших запасах может не хватить. А без соли мясо и рыбу не сохранишь, и силы не будет. Уж я-то знаю.

Нобуро вёл беседу, как хороший артист, слившийся с ролью пейзажа. То, что происходило по всей Японии, для него было не политическим событием, а изменением направления ветра, от которого зависела цена на соль и безопасность на тропе.

— А кто здесь ещё есть, в этих горах? Кроме нас и гончаров?

Нобору с задумчивым видом потыкал палочкой в скрижаль…

— Ига-но-моно, — произнес он наконец тихо. — Люди Ига. Это не обычные почитатели бусидо и не крестьяне. Скорее, воины-общинники и дзи-самураи. Они живут в укреплённых деревнях в самых глухих ущельях. И никому не служат. Или служат тому, кто хорошо платит. Они знают каждую тропинку и каждую пещеру на этой земле. И умеют появляться из тумана и исчезать во тьме. Некоторые называют их синоби, что значит «тень».

Старик пристально посмотрел мне в глаза.

— С ними нужно быть очень осторожным. Они не любят чужаков. Но уважают силу и знание гор. И… очень ценят полезные услуги. Если ты можешь вылечить рану или найти редкую траву, они могут стать твоими глазами и ушами. Но если вдруг ты перейдешь им дорогу, то они неплохо справятся и с ролью палача. Уж я-то знаю…

Он допил свой чай, смахнул ладонью рисунок с камня, оставив на нем лишь чёрное пятно.

— Вот и вся наша карта. Не ищи здесь справедливости или порядка. Ищи поток. Как в реке. Нужно просто понять, куда он течёт, и плыть, не сопротивляясь. Ну, или ты можешь построить плотину. Но для плотины нужна огромная сила и капелька удачи…

Я сидел на камне и впитывал каждое слово, а Нейра тем временем выстраивала их в стройные аналитические блоки:

[Провинция Ига, 1570-е годы. Де-факто независимая конфедерация военных общин. Специализация — партизанская война, шпионаж (зачатки того, что позже оформят как ниндзюцу). Сопротивляются централизации Оды Нобунаги. Историческая справка: в 1579–1581 гг. Ода предпримет карательные походы в Ига и частично подавит сопротивление. Вывод: регион нестабилен, но предоставляет уникальные возможности для вербовки высококлассных ниндзя.]

— А ты? Ты сохраняешь нейтралитет? — спросил я. — Между Ода и людьми Ига?

Нобору хмыкнул.

— Ямабуси — вне их игр. Мы служим ками, а не даймё. Но… — он покрутил в пальцах пустую чашку, — нейтралитет — это роскошь. Когда две стены сдвигаются, тот, кто стоит посередине, может быть раздавлен. Иногда приходится наклоняться то к одной, то к другой. Чтобы выжить… Уж я-то знаю…

На следующий день утро выдалось таким ясным, что казалось, можно было коснуться неба кончиками пальцев. Воздух, промытый ночным дождем, блестел, как полированный нефрит. Солнце ещё не поднялось над гребнями гор, но восточный склон уже купался в розовато-золотом свете.

— Сегодня на обед будет рыба, — объявил Нобору, собирая свои снасти: несколько деревянных крючков, грузила из просверленных камней и леску, сплетённую из волокон дикой конопли. — Река внизу полна форели. А голодный и ленивый человек весну не встретит… Так что придется потрудиться и наловить много рыбы…

Сказал бы кому в прошлой жизни, что пойду «трудиться» на рыбалку, меня бы на куски порвали… То же мне труд!

Понятное дело, я увязался за стариком… Хотелось порелаксировать и насладиться хорошей погодой. Тропа вилась по краю ущелья, то ныряя в заросли папоротников, то выскакивая на открытые скальные выступы, с которых мир открывался во всей своей дикой красе.

Горы тянулись бесконечным застывшим морем. Склоны, одетые в бархат кедровых лесов, жирной зеленью касались глаз. Где-то внизу, в сизой дымке, серела лента реки. Воздух был напоён плотным запахом речного камня, влажной земли и цветущего где-то внизу дикого пиона.

Нобору шёл впереди, его ранец ои покачивался за спиной в такт шагам. Он читал гору, как открытую книгу. Вот он остановился, наклонился и сорвал несколько невзрачных листьев.

— Это букко! Отлично помогает от головной боли. — улыбнулся старик и сунул находку в ранец.

Затем, через десять шагов, он снова остановился. И осторожно, чтобы не повредить грибницу, срезал ножом несколько коричневых шляпок.

— Мацутакэ… — старик поднес пучок грибов к носу и глубоко вдохнул их запах. — Осенний аромат уже в них. Редкая удача!

Я шёл за ним, а Нейра без устали комментировала:

[Lindera aggregata. Действительно, содержит алкалоиды со спазмолитическим эффектом. Tricholoma matsutake. Ценный съедобный гриб, симбионт корней красной сосны. Высокое содержание глутамата, богат белком.]

Через какое-то время мы спустились к реке. Это был стремительный и шумный ручей, прыгающий по каменным ступеням. В одном месте он срывался с уступа метров в восемь-десять высотой, образуя небольшой, но шумный водопад, над которым висел постоянный бриз из мельчайших брызг и, как следствие, радуга…

— Здесь, — сказал Нобору, указывая на плоский камень на самом краю очередного обрыва, прямо над водобойной ямой. — Рыба любит стоять в струе после падения. Сила есть. А нам — вид хороший.

Мы устроились на берегу. Нобору ловко привязал крючок к леске, насадил приманку — кусочек червяка, найденного под камнем, и забросил. Леска с грузилом ушла вниз, в пенную воду.

Я сделал то же самое, постаравшись повторить его неторопливую и непритязательную манеру. Вышло у меня не очень…

Сидеть на краю обрыва было странно-приятно. Шум воды заглушал мысли. Солнце, наконец, перевалило через гору и ударило лучами в лицо. Стало тепло. Мир свелся к напряжённой леске, к блеску воды и к крику ястреба-тетеревятника, что парил над нашими макушками…

— Кажется, клюёт. — пробормотал Нобору и начал осторожно подматывать леску.

Именно в этот момент у него что-то случилось со снастью. Крючок, видимо, зацепился за камень на дне. Нобору дёрнул сильнее. Леска натянулась как струна и… лопнула у самого удилища.

— Да поразит тебя Фудо-мёо своим мечом!- громко выругался старик. — Старая напасть. Опять плохо узел завязал. Надо бы всё исправить…

Он отложил удилище и достал из-за пояса свой крепкий нож с деревянной рукоятью, а затем присел, чтобы аккуратнее обрезать оборванный конец и завязать новый узел.

И в этот миг по ушам меня ударила волна грозного рыка. Из зарослей рододендрона метрах в пятнадцати выше по склону вывалилось нечто огромное и косматое. Оно издало хриплый и яростный рёв. Это был японский чёрный медведь. Его задняя левая лапа волочилась, оставляя кровавый след на камнях. Шкура на боку была покрыта старыми шрамами и свежей, сочащейся язвой. Морда была перекошена болью и бешенством. Один глаз затянут бельмом, другой горел тусклым желтым огнём голода и боли.

Он увидел движение — присевшего Нобору — и сразу же рванул в атаку. Несмотря на рану, его прыжок был ужасающе стремительным.

— Нобору! — закричал я, вскакивая.

Старик обернулся и даже успел выставить нож в сторону угрозы, но было поздно. Медведь, весивший, как мгновенно оценила Нейра, не менее ста двадцати килограммов, сбил его с ног одним ударом лапы. Я услышал хруст и короткий, обрывающийся выдох. Они покатились по камням, слишком близко к краю обрыва.

Кровь ударила в виски. Всё замедлилось. Я видел, как медведь, ошалев от боли и ярости, встаёт на задние лапы над телом Нобору. Старик попытался перекатом уйти в сторону, схватившись за вывихнутую лодыжку… Но уперся в речной валун.

В голову тут же врезался отточенный инструктаж:

[ Цель идентифицирована: Б елогруд ый (гималайск ий ) медвед ь. Вес ~120 кг. Приоритетные угрозы: инфекционная ярость, болевой шок, крупная масса. Задняя конечность повреждена — мобильность снижена на 40%. Атака неизбежна.

Протокол «Отвлечение и износ». Не кричите, а рычите. Низкие частоты воспринимаются как вызов. Двигайтесь по дуге, сектор 45 градусов от раненого. Используйте метательн ые снаряды. Цель: сместить точку агрессии. ]

Моё тело двинулось прежде сознания. Я схватил посох старика (благо тот был рядом) и протяжно зарычал. Низко, по-звериному. Затем побежал наискосок, швырнув в него камень размером с кулак.

Булыжник ударил зверя в ребро с глухим стуком. Медведь громко фыркнул, оторвался от Нобору. Его маленькие, безумные глаза нашли меня. Он зарычал, и звук был таким, будто сами горы закашляли кровью, затем животное развернулось ко мне, оставив на камнях кровавый отпечаток лапы.

Я же тем временем не стоял на месте: бегал как дурак и продолжал рычать, швыряя камни. Мне приходилось двигаться зигзагами, чтобы запутать зверя и увести его прочь от неподвижного Нобору, к открытому краю площадки, что находилась прямо над грохочущей бездной водопада.

В какой-то момент медведь перескочил через боль и бросился на меня. Его прыжки были мощными, но неуклюжими из-за раны. Он сносил заросли, скользил на мокрых камнях. Я отбегал и отпрыгивал, чувствуя на спине его звериное дыхание — горячее, вонючее, смердящее гнилым мясом и яростью.

Через считанные секунды мы оказались у края. Позади был только обрыв, рев воды и смерть в белой пене. Я обернулся. Передо мной замаячила тонна ярости в меховой шкуре.

Медведь встал на задние лапы и замахнулся. Когти тускло блеснули в солнечном свете. Я инстинктивно присел: удар прошёл над головой, сорвав прядь волос. Второй удар я отвел посохом. Дерево треснуло, но выдержало.

Зверь рванулся вперёд, попытавшись сбить меня грудью. Я отпрыгнул в сторону, на самый край. Камень под ногой дрогнул, галька посыпалась в пропасть. Сердце схватилось за горло да там и повисло.

Медведь припал на все лапы и зашипел, как гигантский кот… Из его пасти капала слюна с розоватой пеной — видно, прикусил язык в бешенстве.

Он бросился снова. На этот раз низко, чтобы схватить за ноги.

Я рванул вправо. Посох со свистом опустился, ударил медведя по морде. Послышался хруст. Один клык сломался, брызнула кровь. Медведь взревел, тряся головой, но не остановился. Его лапа зацепила мою ногу. Когти впились в икру, как пять горячих ножей. Я закричал, но не упал, а откатился в сторону, волоча окровавленную ногу, к выступающему камню. За спиной зияла пустота. Водопад ревел не хуже этого гребанного мишки…

Медведь устремился ко мне. Кровь из пасти заливала ему грудь. Он видел мою рану. Чуял кровь. И шёл на неё.

Я стоял, опираясь на посох. Нога горела. Кровь текла по щиколотке, тёплая и липкая.

Он был в трёх шагах. В двух.

В голове Нейра высветила последний расчёт:

[Вы ранены: мышечная ткань задней поверхности голени, глубокие царапины. Кровопотеря: 0.4 литра и продолжается. Адреналин нивелирует 70% болевого шока. Ваше положение: тактический тупик. Анализ вариантов… Отскок: смерть с вероятностью 98%. Пассивная оборона: 95%. Рекомендация: атака в лоб с использованием кинетики противника. Вероятность выживания: 34%…]

Я не дослушал и проигнорировал рекомендацию.

Медведь сделал последний прыжок. Он летел на меня, раскрыв пасть: розовая глотка и жёлтые зубы замаячили перед лицом неминуемой смертью…

Но нейра отчаянно заорала последней рекомендацией:

[Траектория рассчитана. Точка контакта: грудная кость. Упор посоха: угол 27 градусов к плоскости камня. Удар примет 82% его массы. Сейчас!!! Действуйте!!! ]

Я шагнул навстречу этому монстру и в последний миг присел. Уперся посохом в камень за спиной и направил другой конец ему в грудь.

Он налетел на него всей массой.

Посох сломался, но сделал своё дело. Медведь, уже в воздухе, получил точку опоры, его тело перевернулось через меня. Он пролетел над головой, ревя от ярости и непонимания.

Я упал на камни, чувствуя, как обломок посоха впивается в бок. Затем увидел, как тёмная туша медведя переваливается через край обрыва.

Его передние лапы впились когтями в край скалы. Он висел над пропастью, задние лапы болтались в пустоте. Его окровавленная морда была в сантиметрах от меня. Он попытался подтянуться и вылезти обратно, но камень под его когтями крошился…

Я лежал, задыхаясь. Боль в ноге и боку пылала. Но я знал: если он выберется — мне будет крышка… И Нобору — тоже…

Мои окровавленные руки нащупали в груде камней обломок посоха, а медведь почти подтянулся: мышцы на сбитой шкуре вздулись каменными буграми, одна лапа с вцепившимися в край когтями уже легла на камень рядом со мной.

Я встал перед ним на колени, над этой башкой бешенства и боли. Зверь смотрел на меня с первобытной ненавистью. Она была настолько плотной и бездонной, что на миг я почувствовал себя не убийцей, а лишь инструментом в чьей-то жестокой драме.

Я всадил обломок ему в шею и толкнул изо всей силы. Дерево вошло с глухим, влажным хрустом, который трещоткой прокатился по моим нервам. Медведь вздрогнул всем телом, из его раскрытой пасти, обнажившей сломанный клык, хлынула алая пена. Он забился в последнем порыве, пытаясь дотянуться до меня, но не смог — его когти лишь бессильно скользнули по мокрому камню, издав противный скрежет.

Напоследок он успел издать отчаянный рев, а затем устремился в пропасть: тяжелая темная туша исчезла в белой пене водопада, будто её стерли ластиком…

Я остался сидеть на краю, все еще сжимая в онемевших пальцах окровавленный обломок. Каждый вдох обжигал ребра. В ушах стоял пронзительный звон, который глушил даже рев водопада.

Нейра робко кольнула мой разум:

[Угроза нейтрализована. Ваши показатели: пульс 180, давление критическое, кровопотеря ~0.5 литра. Требуется немедленная обработка раны и остановка кровотечения. Нобору понадобится помощь в течение 10 минут.]

Когда адреналин начал отступать, я почувствовал, как у меня мелкой, неудержимой дрожью тряслись руки, как огнем горела разодранная нога, как ныл каждый кусочек тела, каждая косточка…

Но времени на жалость к самому себе у меня не было… Я напоследок взглянул вниз, мазнул взглядом по черной туше, развалившейся на каменистой отмели и бросился к Нобору.

Он был в сознании. Сидел, прислонившись к скале, держась за лодыжку. Лицо было бледным, но спокойным.

— Жив? — хрипло спросил он.

— Как видишь. — выдохнул я. — Ты как?

— Мне повезло. У меня обычный вывих ноги. А что с медведем?

— Упал.

Нобору кивнул и закрыл глаза на секунду.

— Если он жив, его нужно добить, — сказал он просто. — Это будет милосердно. Да и мясо… не пропадать же добру…

Спускаться вниз, к подножию водопада, пришлось мне одному. Нобору не мог быстро идти. Я перевязал свою ногу, нашёл его нож, валявшийся на камнях, и отправился по крутой, опасной тропе, которую Нейра тут же спроектировала в моём видении, подсвечивая каждую безопасную точку опоры.

Внизу, в водобойном котле, вода бурлила, взбивая белую пену. На отмели из крупной гальки лежала тёмная, мокрая груда. Медведь ещё дышал. Слабые, хриплые вздохи вырывались из разбитой груди. Лапы были вывернуты под немыслимыми углами, из пасти текла кровь с пузырьками.

Я подошёл, держа нож наготове. Его глаз, тот, что еще мог видеть, встретился с моим взглядом. Там плескалась тупая животная боль и бездонная усталость. Я вспомнил глаза раненого солдата в подвале в Гомеле, которого мы не могли вытащить. Та же покорность судьбе…

Я не стал мучить его. Подошёл сбоку, нашёл точку ниже уха, куда Нейра наложила яркий маркер. Вонзил нож одним резким, сильным движением, перерезав крупный сосуд. Зверь вздрогнул всем телом и затих. Дыхание прекратилось.

Я вытащил нож, вытер лезвие о мокрый мех. И просто постоял, глядя на эту груду плоти, что минуту назад была смертельной угрозой.

Через некоторое время спустился Нобору. Он шёл, опираясь на длинную палку, волоча больную ногу. Его лицо было каменной маской. Он молча подошёл, осмотрел тушу и кивнул.

— Поможешь мне его разделать? — спросил старик.

Понятное дело, я согласился, и мы тут же принялись за работу. Нобору водил лезвием по шкуре с удивительной аккуратностью, отделяя мех от жира и мышц. Он не сделал ни одного лишнего разреза.

Я помогал, как мог: переворачивал тушу, оттягивал кожу, промывал в реке куски мяса. Запах крови, тёплых внутренностей и дикой плоти крючками вцепился в ноздри и еще потом долго не отпускал меня.

Когда дело было сделано — шкура свернута в рулон, мясо разложено на больших листьях, кости и внутренности (кроме печени и сердца) унесены рекой, — мы сели на окровавленные камни. Перед нами лежали груды тёмно-красного мяса, свернутая чёрная шкура с глянцевым отливом и отделённый череп…

Нобору вытер окровавленные руки о мох, взял кусок печени, завернул его в широкий лист са́сы и долго смотрел на этот свёрток.

— Ты убил цукиновагума, — наконец произнес он. Голос был тихим, ровным, но в нём вибрировала какая-то глубокая струна. — Причем, посохом и камнем….

— Он бы убил тебя, — сказал я просто.

— Да… — Нобору кивнул, не отрывая глаз от печени. — Он бы убил меня. И, может быть, потом тебя. — Он поднял на меня свои чёрные глаза. В них назревала древняя и суеверная печаль…

— Что не так?

— Ты взял его силу, — продолжил Нобору. — Его жизнь. Духи гор видели это. И теперь они будут смотреть на тебя иначе.

— Как иначе? — спросил я, предвкушая очередной приступ мракобесия…

— Как на равного. Или как на врага. Я не знаю, — он вздохнул, и этот вздох был похож на плеск уходящей воды. — Они дали тебе испытание, и ты его прошёл, парень. Значит, ты имеешь право быть здесь. Или… они теперь знают, что здесь есть кто-то, кто может бросить им вызов. Шкуру мы выделаем. Она будет тебе плащом в зимнюю стужу. Она хранит его дух. Она будет греть и защищать. Или… притягивать другие испытания. Когти и клыки… это настоящий и честный трофей. Любой, кто увидит их у тебя, поймёт, с кем имеет дело. Или захочет проверить, не украл ли ты их у мёртвого зверя…

Он помолчал с минуту, а потом посмотрел на меня, как на новую скалу, внезапно выросшую посреди знакомого ущелья.

— У тебя не было имени, — произнес он. — И я ждал. Ждал, когда горы, или духи, или твои собственные поступки подскажут его. Сегодня оно пришло. Оно было в твоём рыке, когда ты звал зверя. В блеске твоих глаз, когда ты бросал камень. В тишине, с которой ты добил его. Ты обрёл его сегодня. И, возможно, оно будет подходить тебе лучше, чем то, что ты забыл.

Он сделал паузу, а затем встал, опираясь на палку, и выпрямился во весь свой невысокий рост.

— Отныне ты — Кин. Кин Игараси. Уж я то точно знаю…

В голове Нейра сработала мгновенно, как лучший переводчик и этимолог:

[ Кин — золото. Ценность, благородство, неизменная сущность. Игараси — пятьдесят штормов. Метафора неистовой, непреодолимой силы, стихии, сметающей всё на своём пути. Золото, прошедшее через пятьдесят штормов. Или… золото, являющееся этими пять ю десят ью шторм ами . Сочетание несокрушимой ценности и абсолютной, неукротимой мощи. ]

Я повторил это имя про себя, ощутил его вкус на языке и улыбнулся… Старик явно перехваливал меня…