Сегун I

Глава 13

"Вора, ушедшего,

Оставила за собой

Луна в окне."

Рёкан Тайгу.

Я решил разложить костер недалеко от веранды.

Камни уже лежали полукругом — я подготовил их еще на прошлой неделе.

Сухой кедр, тонкие веточки кипариса, щепки, оставшиеся от починки забора — всё пошло в дело. Я сложил их пирамидкой и взялся за кресало. Спустя секунды искры упали на трут, огонь зацепился, слизал кору язычком и вырос в трепещущий куст из тепла и света. Я добавил три полена потолще: они зашипели смолой, а потом разгорелись уверенным жаром.

Пламя осветило темную землю и соломенные крыши. Ночной двор заиграл новыми красками. Митико удобно устроилась на низкой скамье, подложив под бок свернутое одеяло. Каэдэ сидела на краю веранды. Огонь играл в складках ее индигового кимоно — его свет превращал темный шелк в живую воду с золотыми бликами.

Пока огонь набирал силу, я занялся чаем.

Воды из родника хватило, чтобы сполоснуть черный глиняный чайник — тэцубин, который мне подарил Кэнсукэ. Чайник был простой и грубоватый, но весил прилично… А я всегда отличал качественные вещи по весу — чем тяжелее, тем лучше…

Я наполнил его свежей водой и повесил на крюк над огнем, чуть в стороне от самого жара. Вода должна была закипать тихо и без буйства.

Затем я достал лаковую чайную шкатулку. Внутри, на шелковой подложке, лежали окрепшие листья Гёкуро, что якогда-то пил с Нобуро под звездами. Пахло так, будто эти листья вобрали в себя целое путешествие: солнечную усталость травы на склоне, свежий вздох ветра с моря, и кусочек тихого восторга, что прячется в конце любого долгого пути.

Я отсыпал три щепотки в маленькую фарфоровую чашку для аромата — сморил сухие листья, вдохнул их предвкушение. Потом насыпал в нагретый предварительно керамический чайник — кюсу. Дождался, когда вода в тэцубине начнет издавать едва слышный шепот, предшествующий кипению. Снял его с огня, дал постоять несколько мгновений. Залил воду в кюсу и накрыл крышкой.

Пока чай настаивался, до меня долетали обрывки разговора с веранды.

— … а в Киото, сказывают, опять пожары, — говорила Митико своим скрипучим голосом. — В районе Симогорио целый квартал выгорел. Говорят, люди пили, веселились, а потом — бац!

— Это печальная правда, Митико-баасан, — отвечал мелодичный голос Каэдэ. — Но пожары — беда старая. А вот новости из Сакаи куда тревожнее. Португальские купцы привезли не только шелка и пушки, но и болезнь. Люди покрываются пятнами и сгорают в лихорадке… Местные лекари бессильны.

— О-ёй! — ахнула Митико. — Опять эти южно-варварские штуки! Помяни мое слово, мы от этих иностранцев еще настрадаемся! Небось, и рис дорожает?

— Верно, — подтвердила Каэдэ, и в ее голосе послышалась усталая грусть. — После того как господин Нобунага перекрыл дороги вокруг Оми, провезти зерно с запада стало втрое труднее. Спекулянты скупают запасы в деревнях по дешевке, везут в замки и продают втридорога. В некоторых деревнях к востоку от озера Бива уже едят кору и желуди.

— Ах, что делается-то! — воскликнула Митико. — У нас-то свой рис есть, слава духам гор! А вот что делать бедным слугам дайме, даже ума не приложу… Бедные люди… Самураи вокруг режут друг друга направо и налево, и простому люду перепадает от их безумства… Говорят, Уэсуги Кэнсин опять собирает войско. Это добром не кончится.

— Действительно…Тигр Этиго готовится к большой войне, — тихо сказала Каэдэ. — Ходят слухи, что он присмотрелся к слабеющим кланам Ходзё на востоке. Многие мелкие даймё ищут, к кому бы примкнуть, пока их не поглотили соседи. Но, думаю, скоро Нобунага и Кэнсин столкнутся лбами.

— Прямо как грибы после дождя, — философски заметила Митико. — Что-то вырастает, а что-то гниет…

Я встряхнул кюсу легким круговым движением, чтобы листья отдали напитку весь свой вкус. Потом разлил чай через ситечко из бамбука в три простые керамические чашки. Напиток светился изнутри, как тончайшая яшма, или как тот миг, когда зимний ручей ещё помнит о траве.

Я подошел к веранде. Первую чашку протянул Митико. Она взяла ее обеими руками, потемневшими от глины и огня.

Вторую чашку я подал Каэдэ.

Она подняла глаза. Огонь костра поймал в них тёмно-янтарные отсветы. Ее изящные пальцы обхватили теплую керамику, нежно коснувшись моих.

Это было похоже на прикосновение к шелку, который провел целый день на солнце.

Девушка позволила этому мигу случиться, а потом мягко забрала чашку.

Я отступил и сел в позу лотоса у края веранды.

Митико поднесла чашку к лицу, втянула воздух носом с громким сопением.

— Хм! Вот он! Напиток богов! Не то что та варварская бурда, что португальцы продают. Как они ее называют… ко-хи? Горькое пойло, мне один купец давал пробовать. Как будто золу развел.

Она отхлебнула, причмокнула.

— А! А вкус-то какой хороший! Сладковатый. И послевкусие долгое. Согревает изнутри. Давно я такого чаю не пила. С тех пор как старый гончар из Нары приезжал. У него был чай из Удзи, так тот вообще… как будто небо пьешь.

Каэдэ элегантно подняла чашку и еще с минуту смотрела на пар, поднимающийся в холодный воздух. Затем она поднесла напиток к губам, сделала маленький глоток и на секунду закрыла глаза.

— Это Гёкуро, — сказала она с удивлением. — А вы говорили, простой чай… Его выращивают в тени, под специальными сетками, последние недели перед сбором. Поэтому в нем нет горечи, а есть только глубина. И этот легкий вкус умами… как бульон из морской капусты, но в нем есть и сладость росы. Вы дали воде остыть ровно настолько, чтобы не обжечь листья. И настаивали ровно столько, чтобы они отдали свой аромат, но не успели отдать все тайны. Это… очень искусно, Кин-сама.

Мне стало тепло от ее слов. Теплее, чем от огня.

— Спасибо, — сказал я просто. — Чай — это… тихий разговор между водой, огнем и листом. Я лишь слушаю и стараюсь не мешать им.

Потом спросил:

— Вы не голодны? На празднике, наверное, только закусками перебивались. У меня есть кое-что.

Митико тут же оживилась.

— Ох, парень, если ты умеешь готовить так же, как заваривать чай — то я, пожалуй, задержусь до утра! Спина, конечно, болит, но для хорошей еды я и гору сверну!

Каэдэ улыбнулась и мягко кивнула.

— Было бы прекрасно.

Я улыбнулся в ответ и направился в небольшую комнатку, где всегда было прохладно и сухо. Временно она служила мне кладовкой. В углу стояла бочка с солеными сливами умэбоси. На полках разместились плетеные корзины с луком, редькой и съедобными кореньями. В прохладной нише, выложенной речным камнем, лежали завернутые во влажную ткань тофу и несколько кусков оленины, которую я засолил и закоптил про запас. Еда здесь не портилась быстро — соль, холод, сушка и дым делали свое дело.

Но сейчас хотелось чего-то большего. Не просто наскоро приготовленной яичницы или похлебки, а чего-то особенного…

Я мысленно коснулся тихого фона в голове.

— Нейра. Нужен рецепт какого-нибудь удивительного блюда, но такой, чтобы я мог приготовить из того, что есть.

В углу зрения возникло легкое зеленоватое мерцание.

[Анализ доступных ингредиентов. Культурно-исторический контекст: избегать явных анахронизмов. Цель: произвести впечатление на субъект «Каэдэ», усилить эмоциональную связь. Предлагаю адаптированную версию блюда, известного в более поздний период как «одэн». В текущих условиях его можно трактовать как изысканную похлебку-набэ. Это позволит продемонстрировать заботу, умение комбинировать вкусы и создать атмосферу совместной трапезы.]

В голове развернулся список необходимых ингредиентов. Я стал рыскать по комнате, сгребая в охапку самое нужное.

— А теперь, — продолжила Нейра, когда я закончил со сбором продуктов. — Нагрей утренний бульон из оленины в глубоком горшке набэ. Добавь полоску комбу, дай настояться. Не кипяти. Достань водоросли. Добавь соевый соус и мирин для баланса солености и сладости. Дайкон и морковь нарежь крупными, но изящными кусками, сделай на поверхности декоративные насечки. Вари до полуготовности. Добавь конняку, нарезанный треугольниками, и грибы. В последнюю очередь — тофу, нарезанный крупными кубиками. Подавай прямо в горшке, с небольшими пиалами для каждого. Эстетика простора и изобилия!

Я принялся за работу. Движения были быстрыми и суетливыми, но я худо-бедно справлялся.

Я нарезал дайкон толстыми кружками, сделал на каждом крестообразный надрез с одной стороны, чтобы лучше пропитался бульоном. Морковь полоснул широкими диагональными срезами. Грибы замочил в теплой воде, чтобы ожили. Конняку нарезал, бросил в кипяток на минуту, чтобы убрать специфический запах. Тофу аккуратно извлек из ткани, дал стечь лишней влаге.

Горшок набэ я поставил на угли прямо у костра, сбоку, где жар был не таким яростным. Залил бульон, опустил полоску комбу. Пока он настаивался, давая бульону легкий морской привкус, я вернулся к чаю, заварил новую порцию — чуть крепче, для еды.

Это было похоже на рождение нового мира в маленьком горшке. Из хаоса углей поднялись дымные исполины дуба и светлые духи сосны. Их встретило богатое тепло бульона.

Митико обернулась, широко раздувая ноздри.

— О-хо! Что это ты там колдуешь, парень? Пахнет… волшебством!

Каэдэ же молча наблюдала за моими движениями.

Когда бульон зашипел по краям, я убрал комбу, добавил соевый соус и мирин — чуть-чуть, лишь для гармонии. Опустил дайкон и морковь. Они легли в бурлящей жидкости, как белые и оранжевые острова. Через время добавил конняку и разбухшие грибы. В последнюю очередь — нежные кубики тофу. Накрыл горшок деревянной крышкой, дал потомиться еще несколько минут.

Потом снял крышку. Пар взметнулся столбом, неся с собой целую симфонию пикантных ароматов.

Я расставил на низком столике перед верандой три маленькие пиалы из темного дерева. Поставил горшок в центр, на подставку из плоского камня. Рядом — кувшинчик с новым чаем.

— Прошу, — сказал я, отступая и приглашая жестом.

Митико подтянулась к столику с неожиданной для ее возраста проворностью. Каэдэ встала с веранды и опустилась на подушку напротив. Я сел между ними, сбоку, не нарушая линии строгого этикета.

Митико тут же зачерпнула себе в пиалу кусок дайкона, тофу и гриб.

— Ну-ка, ну-ка, проверим твою готовку, парень!

Она откусила дайкон. Хруст был тихим, сочным. Ее глаза расширились.

— Матерь Будды! Дайкон… он тает! И внутри весь пропитан этим… этим соком! И мясной, и в то же время какой-то… сладкий? И тофу — не развалился, держит форму, но внутри нежный, как лепесток. Где ты этому научился, а? У старика Нобуро? Он, помнится, тоже умел варить похлебку, от которой душа пела. Но не настолько умело!

Я покачал головой.

— Нет. Это… я как-то сам додумался. Просто захотелось, чтобы было вкусно и… тепло.

Я посмотрел на Каэдэ. Она кончиками палочек подцепила треугольник конняку и кусочек моркови. Поднесла ко рту. Красавица ела практически бесшумно, но в ее взгляде читалось явное наслаждение.

— Это… очень необычно, — сказала она, оторвавшись от еды. — Вкусы не спорят друг с другом. Они ведут беседу. Бульон говорит громко, но не кричит. Овощи вторят ему, но добавляют свой голос. Конняку… дает контраст, он как тихий, но внимательный слушатель. А тофу… тофу впитывает все эти голоса и становится их эхом. Это очень мудрое блюдо, Кин-сама. Оно говорит о терпении. И о внимании к деталям.

Она отпила чаю, промыла вкус.

— Многие воины считают кухню уделом женщин или слуг. Они видят в еде лишь топливо. Вы же… видите в ней сад, где можно взращивать смыслы.

Мы продолжили трапезу в насыщенном молчании. Его наполнял лишь мягкий стук палочек, довольное сопение Митико да песня огня. Ночь обступала наш островок, но не могла пробить его границы.

Потом Митико отодвинула свою пиалу, громко вздохнула от удовольствия и лукаво подмигнула мне:

— Мои старые кости требуют покоя. А вам, молодым, есть еще о чем поговорить. Я вот тут в уголочке, у костра, прикорну. Не обращайте на старуху внимания. Разговаривайте себе. Я уже почти сплю.

С этими словами она с мастерством опытной актрисы отползла в тень, завернулась в одеяло, повернулась к нам спиной, и почти мгновенно ее дыхание стало размеренным и глубоким. Была ли это игра или правда — не имело значения. Старуха дала нам разрешение на приватную беседу.

Каэдэ допила последний глоток чая, поставила чашку на столик. Ее движения были полны безмолвной грации. Девушка смотрела в сердцевину костра, но все ее существо было обращено сюда, в эту точку пространства и времени.

— Вы сегодня многое показали, Кин Игараси, — начала она. — Меч. Силу. Решимость. Потом — чай, заботу и терпение. Теперь — вот эту трапезу, уют и гармонию. Люди редко бывают цельными. Обычно они показывают миру одну грань, пряча другие. Как камень, которым можно ударить, построить стену или бросить в воду, чтобы увидеть круги. Вы же показываете разные грани одного и того же камня. И возникает вопрос… что в центре? Что за сердцевина у этого камня?

Я посмотрел на свои мозолистые руки, лежавшие на коленях и горько усмехнулся…

— Знаете, как бывает с рекой после ливня? — спросил я, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — Она может быть бурной и тёмной. Она может нести в себе обломки целых лесов. А наутро — станет прозрачной и холодной, до самого дна. А потом и вовсе уйдёт в землю, оставив лишь влажный след. Вот и во мне так. То воин просыпается, то монах, а иногда и демон…

— Река после ливня помнит все свои лица, — тихо отозвалась Каэдэ, — Буря, ясность и уход в глубину — это не три разные реки. Это одна вода на разных этапах её пути к океану. Воин, монах и демон — всего лишь тени, которые отбрасывает одна и та же скала при разном положении солнца. Человек, который умеет слушать тишину и видит возможность в пустоте… не может быть просто демоном с синими глазами. Демоны жаждут, ломают и присваивают чужое. Они не умеют создавать такую тишину вокруг чашки чая. Не умеют вкладывать в горшок с похлебкой… столько внимания.

— Возможно… — сказал я, взглянув на звезды. — Человек не может знать о себе всё. Он раскрывается в потоке.

— Я много странствую. Видела самураев, для которых убийство — такое же ремесло, как ковка мечей. Видела крестьян, чья ярость страшнее любой бури. Видела монахов, в чьих глазах горит гордыня, острее любого клинка. Люди всегда разные, Кин-сама. Для мальчишек из деревни ты — демон с синими глазами, что швырнул на землю грозного самурая. Для старосты Кэнсукэ — полезная диковинка и крепкий щит. Для Тадзимы Масато — либо орудие, либо угроза. Для меня… — она запнулась, и в этой паузе был целый мир.

— Для меня? — не удержался я.

— Для меня вы — человек, который в одну ночь явил и клинок, и чайник, и тишину между ними, — закончила Каэдэ. — И это куда интереснее любой готовой легенды. Легенда — это готовая песня. Ее поют, но не меняют. А человек… человек — это мелодия, что ещё сочиняется. Сегодня она подобна дождю в кленовой роще, завтра — свету на горной вершине, а послезавтра — пустому пространству на свитке, куда тушь ещё не легла.

Девушка откинула легкую прядь волос, упавшую на щеку. Ее пальцы снова коснулись чашки, будто она искала в ее тепле опору.

— Пожалуй, я сложу о вас песню, — сказала она с напускной беспечностью. — Не о Синеглазом демоне. И не о защитнике Танимуры. А о человеке, что слышит, как чайные листья рассказывают истории, и как бульон в горшке ведет беседу. О человеке, в чьих глазах живут и молния, и затишье после нее.

Мое сердце сжалось от смущения.

— Я… я не достоин такой чести, Каэдэ-сама, — пробормотал я, опуская голову в низком, почтительном поклоне. — Моя история — это история ошибок и крови. В ней нет ничего, достойного песни.

— Это вряд ли… — Каэдэ с очаровательной улыбкой проигнорировала мой лепет. — Вы еще не решили, что вы ответите Тадзиме? Примете его предложение? Для многих в этих землях статус дзи-самурая — предел мечтаний.

Я вздохнул и развел руками в непонятном жесте:

— Иногда мне кажется, что во мне живут два разных человека, — признался я, наблюдая, как наш с Каэдэ пар смешивается в холодном воздухе. — Первый смотрит на карту и видит дороги, замки и возможности. Он говорит на языке амбиций, и для него всё просто. — Я потянулся, чтобы поправить полено, и искры взметнулись к звездам. — А второй… второй смотрит на отражение луны в этой чашке. Он слышит, как трещит очаг, и находит в этом весь смысл. Он хочет только одного: чтобы его оставили в покое с этой тишиной. И я не знаю, кто из них настоящий. Более того… — я сжал кулаки, — я подозреваю, что настоящего выбора у меня и нет. Судьба всё определит за меня. Но та часть, что любит отражение луны, она так отчаянно хочет остаться! Найти себя вот здесь. В этом огне. В этой вечной беседе…

Каэдэ с сочувствием улыбнулась.

— Луна не выбирает, где ей отразиться, — сказала красавица. — Она просто светит. А отражается и в горном озере, и в луже крови, и в глазах человека. Вопрос не в том, где ты хочешь быть, Кин-сама. Вопрос в том, что ты несешь с собой. Можно принести свет в совет старейшин. А можно — тень войны в свою тихую хижину. Дерево, разрываемое между двумя склонами, в конце концов, не вырастет ни на одном. Оно просто треснет. Лучше уж пустить корни там, где почва хоть что-то помнит, кроме соли и железа…

Она медленно поднялась. Ее движение было настолько плавным, что казалось, она не встает, а просто становится легче, и воздух приподнимает ее. Шелк кимоно зашелестел прощальной мелодией.

Внутри все оборвалось. Этот хрупкий теплый пузырь, в котором существовали только мы, огонь и тихий разговор, наконец лопнул.

— Мне пора, — сказала она мягко. — Старую Митико нужно проводить до дома, а ночь уже глубока.

Я вскочил, чувствуя, как холодная пустота заполняет пространство, где только что было ее присутствие.

— Позвольте проводить вас, — выпалил я.

— Нет необходимости, — покачала головой Каэдэ. — Дорога короткая, а деревня спит. Мы дойдем. — Она повернулась к костру, наклонилась и осторожно потрясла плечо Митико. — Баасан. Пора в свою теплую постель.

Митико что-то пробормотала во сне, но открыла глаза, мгновенно протрезвев взглядом.

— А? Уже? Ох, и вправду, луна высоко… — Она с трудом поднялась, потерла поясницу. Потом посмотрела на меня, ее глаза блестели в темноте. — Спасибо за угощение, парень. И за огонек. Старой бабе редко выпадает такая роскошь — сидеть с умными да красивыми, слушать умные речи да есть такую пищу. Мне это запомнится.

Она поклонилась и взяла свой посох.

Каэдэ тоже склонила голову в прощальном поклоне. Он был совершенным, безупречным по форме, но в нем, в той легкой задержке, в том, как ее глаза на мгновение снова встретились с моими, было что-то большее, чем просто ритуал.

— Спасибо за чай, Кин Игараси. И за беседу.

Она сделала шаг назад, в темноту, и уже оттуда, из тени, сказала последнее:

— Я задержусь в Танимуре еще на неделю. Мне нужно собрать здесь кое-какие истории для новых песен. И… я обязательно зайду еще раз. Если, конечно, вы не против.

— Я буду ждать, — вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать слова.

Еще одна улыбка мелькнула в лунном свете. Потом они развернулись и пошли по тропинке, ведущей вглубь деревни. Митико, опираясь на посох, что-то говорила, ее скрипучий голос постепенно растворялся в ночи. Каэдэ шла рядом, прямая и безмолвная, как темная свеча.

Я стоял и смотрел им вслед. Пока две фигуры не слились с тенями домов. Пока не исчез последний шорох их шагов. Даже потом я еще долго не двигался.

Костер догорал, превращаясь в груду багровых углей. Воздух остывал, а увядшие запахи чая, похлебки и дыма превратились в призрачные напоминания о прекрасном вечере, который больше никогда не повторится…В груди оставалось тепло — подобное тому, что исходит от глубокого колодца в степи: вода в нём всегда помнит лето.

Каэдэ зайдет еще раз…

А значит, свидание прошло неплохо…