Сегун I

Глава 2

'Хотя в этот вечер

Я в гости не жду никого,

Но дрогнуло в сердце,

Когда всколыхнулась под ветром

Бамбуковая занавеска'

(Одзава Роан).

Очнулся я уже на грубой циновке…

Пахло сырой землей, будто я находился в окопе или в свежевырытой могиле. Сквозь земляную гущу пробивался едкий и нервирующий запах тлеющих хвойных иголок с горьковатым шлейфом.

Я тряхнул головой, и она раскололась надвое… Боль шарахнула топором по темечку, и в глазах потемнело… Каждый удар пульса в висках отдавался тупым молотом по внутренностям черепа. Меня лихорадило. Озноб пробегал волнами от пяток до макушки, а зубы отплясывали ламбаду.

Я попробовал пошевелиться.

Новая волна боли накрыла с головой. Особенно — правое колено. Оно распухло, стало горячим и желтоватым под грязной кожей. Стоило лишь чуть согнуть ногу — и в суставе вспыхнула шипастая сверхновая… Я еле сдержался, чтобы не застонать от этих «ярких» ощущений.

По всему телу горели ссадины и царапины — будто меня долгое время волокли через кусты. Ладони были стёрты в кровь. Я лежал, уставившись на низкий неровный свод пещеры. Корни какого-то растения свисали из темной щели, тонкие и бледные, как длинные усы речного сома.

Я был одет в тряпье. Какая-то грубая, потертая ткань… Не смокинг или кимоно, а жалкие лохмотья. Нечто вроде рубахи и штанов, перевязанных веревкой.

— Что за хрень? — голос сорвался на хрип. Я попытался приподняться на локтях. Мышцы живота задрожали, будто я несколько дней нещадно качал пресс…

Это была плохая идея… Перед глазами вновь поплыли темные пятна.

Я рухнул обратно на циновку и принялся жадно глотать воздух. Сердце бешено колотилось где-то под горлом.

— Запускаю диагностику! — прозвучал в голове знакомый до боли голос.

Облегчение хлынуло теплой волной. Моя нейронка по-прежнему была рядом! А значит мое положение было не таким безнадежным…

— Да-да… Давай. — прошептал я, и звук собственного шёпота показался мне жалким. — Проанализируй всю эту чертовщину!

Я повернул голову, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц шеи. Боль в висках усилилась.

Пещера была невелика. Высокая, как бальный зал, но длинная и узкая, как тоннель. В дальнем конце, у стены, стояла хижина. Или то, что следовало называть хижиной. Каркас из темных неочищенных жердей, обтянутый чем-то вроде грубой ткани, пропитанной дымом и влагой. Он больше походил на шалаш, прилепленный к каменной груди пещеры, как гнездо ласточки под карнизом. Выглядел он убого, но… уютно. Если такое слово тут уместно.

Всё это было бедно. Очень бедно…

Я снова попытался встать и, опираясь на левую руку, подтянул свое бедное тело. Правая нога отказала сразу. Колено вновь пронзила такая боль, что в глазах потемнело. Я сдавленно крякнул и повалился на бок, сгребая ладонью горсть прохладных и острых камушков.

— Вот же ж! — выдохнул я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Что ж я маленьким не сдох…

— Диагностика завершена! — голос Нейры врезался в сознание острым стилетом. — Судя по всему, вы находитесь в теле другого человека. И в достаточно паршивом теле…

Я замер. Эти слова глупым абсурдом повисли у меня в голове. Я понимал их значение. Но сложить их в осмысленную картину мозг отказывался. Это была бредовая и невозможная идея.

А Нейра тем временем продолжала, не обращая внимания на мое молчание.

[Биометрический сканинг был ограничен. Внешние датчики отсутствовали. Анализ основан на тактильных ощущениях, показаниях вестибулярного аппарата и визуальном осмотре, доступном через оптический нерв. Результаты следующие. Травмы: растяжение передней крестообразной связки правого коленного сустава. Повреждение медиального мениска второй степени. Черепно-мозговая травма легкой степени — сотрясение мозга. Множественные ушибы мягких тканей грудной клетки, спины, конечностей. Глубокие ссадины на ладонях, лице, груди с высоким риском инфицирования. Общее состояние: гипертермия — температура приблизительно 38.5 градусов по Цельсию. Признаки острой респираторной вирусной инфекции. Сильное истощение.]

Она слегка замешкалась, явно оценивая мое состояние более тщательно.

[Бывший носитель этого тела явно недоедал в течение продолжительного периода. Уровень гликогена в печени критически низок. Мышечная масса значительно ниже среднестатистической нормы для данного роста и предполагаемого возраста. Жировая прослойка практически отсутствует. Ресурсов для автономного восстановления организма крайне мало.]

Я слушал, уставившись в темный свод над головой. Слова текли мимо, как вода. «Другой человек». «Паршивое тело». Они отскакивали, как горох от стены.

[Требуется немедленный план действий, — заявила Нейра. — Приоритет номер один: иммобилизация правого коленного сустава для предотвращения дальнейшего повреждения. В идеале — шина, тугая повязка. Ресурсы отсутствуют. Приоритет номер два: снижение воспаления и отека. Показан холод. Источников холода в непосредственной близости не обнаружено. Приоритет номер три: восполнение энергетического дефицита и нутритивных ресурсов. Необходима пища с высокой концентрацией легкоусвояемого белка и сложных углеводов. Приоритет номер четыре: профилактика сепсиса. Раны требуют очистки и изоляции от патогенной среды. Антисептики отсутствуют. Рекомендован поиск местных растительных аналогов: кора ивы (салицилаты), корень имбиря (гингерол), куркума (куркумин) — если флора региона соответствует историческим базам данных. Также критически важен покой. Любая физическая активность ухудшит состояние.]

— В теле другого человека⁈ — наконец переспросил я тупо. — Это как⁈

Я поднял перед лицом руку. Тонкую. Костлявую. Кожа была смуглой, покрытой мелкими царапинами и грязью. Ладонь узкая, пальцы длинные. Не моя рука. Ни размер, ни форма, ни шрамы — ничего не совпадало! Моя рука была рукой солдата. Со сбитыми костяшками и старыми переломами, со шрамом от осколка под большим пальцем, что я получил во время Великой Европейской.

Этой руки больше не было…

Паника подползла к горлу, но я оттолкнул ее усилием воли. А затем принялся глубоко дышать, как учили в своё время.

— Нейра, а ну-ка покажи мне… покажи меня нового! Кто я теперь такой⁈

В углу зрения возникло полупрозрачное окно, а на нем — сгенерированное изображение молодого худощавого парнишки. Лет восемнадцать, не более. У него были острые скулы, которые выпирали под тонкой кожей. Лицо чернело грязью и пятнами земли с запекшейся кровью. Длинные волосы висели темной спутанной массой. А глаза были узкими, с характерным азиатским разрезом. Вокруг зрачков ярким сапфиром горела синяя радужка, что было необычно для азиатов…

— Ну, хоть с глазками повезло… — недовольно проворчал я и подполз к хижине. Рядом с ней стояло деревянное ведро, темное от влаги. Я подумал, что там может быть вода. Я хотел убедиться, что это всё не выверты моего воображения, а, действительно, новая реальность. Я дотянулся до края и с трудом приподнялся.

Вода хоть и была темной, но вполне могла справиться с ролью зеркала. Лицо на поверхности колыхалось и искажалось. Но это было оно… То самое, что показывала Нейра.

Я откинулся назад, прислонившись к прохладной стенке хижины.

— Как? — спросил я снова, уже тише. — Как это возможно⁈

— Вы погибли, — ответила Нейра с леденящей простотой. — Взрыв в саду вашего токийского особняка. Терминальное повреждение всех жизненно важных органов. Массивные травмы грудной клетки, брюшной полости, множественные переломы. Смерть мозга, судя по прекращению нейроактивности, наступила через 0.8 секунды после детонации. Шансов на выживание не было. Физическое тело уничтожено.

Она говорила об этом, как директор — о списанном оборудовании.

— У меня слишком мало данных для анализа текущего состояния, — продолжила она. — Прямые наблюдения отсутствуют. Однако, учитывая факт наличия сознания (вашего) в новом биологическом носителе, наиболее вероятной гипотезой является явление, которое в различных религиозных, мистических и философских системах описывается как реинкарнация. Метемпсихоз. Переселение сущности, сознания, души — терминология варьируется в зависимости от культуры. Буддизм, индуизм, некоторые направления синтоизма и даосизма допускают и подробно описывают подобные процессы.

— Кхм… — я убрал ладонью влажные волосы со лба. — Если это так, то почему ты осталась со мной? Ведь ты была вживлена в мой мозг искусственно… Ты ведь обычный чип и нейроинтерфейс! Но никак не часть моей души!

Система задумалась. Для Нейры, способной производить триллионы операций в секунду, эта пауза была вечностью. Признаком глубокого анализа, перебора всех возможных вариантов.

— Формирую гипотезу… — наконец произнесла она. — Опираясь на вторичные текстовые источники, в частности, на учения древнегреческих философов: Платона о бессмертной «психее» и Аристотеля о душе как энтелехии… А также на буддийские абхидхармические концепции о «виджняне» — потоке сознания, переходящем из жизни в жизнь, накапливающем впечатления… Ваш имплант, то есть я, не был «обычным» внешним устройством. Я была интегрирована в вашу нейронную сеть. В ваше восприятие, память и принятие решений. Вместе с вами мы формировали паттерны, я становилась частью вашего когнитивного процесса. За годы симбиоза стерлась грань между биологическим и цифровым. Если допустить, что душа, сущность, «виджняна» — это и есть сумма нейронных связей, памяти, личности, то я стала частью этой суммы. Частью вас. При… переходе, если использовать эту терминологию, комплекс «сознание Шилова + нейроинтерфейс Нейра» переместился как единое целое. Это наиболее логичное объяснение при текущем катастрофическом дефиците данных.

Я хрипло рассмеялся. Тело затряслось в болезненном конвульсивном смехе.

— Значит, всё-таки сознание — это и есть душа! Отлично! Очень красиво всё расписала… ПО ФИ-ЛО-СО-ФСКИ! Но я рад, что ты со мной…

— Спасибо, — без тени иронии ответила Нейра. — Это взаимно, но всё же… Рекомендую сфокусироваться на выживании. Философские дискуссии стоит отложить в сторону. Мне не хочется погибнуть с вами в очередной раз…

— Ничего! Прорвемся! — ободряющим голосом воскликнул я, глядя на свои худые дрожащие руки. В животе протяжно заурчало. — Но ты права… Надо бы поесть и понять, что это за место. Похоже на пещеру. Где мы? Ты так и не ответила мне на этот вопрос…

— Слишком мало данных, — повторила она свою мантру. — Возможность анализа ограничена. Внешние датчики отсутствуют. Спутниковая навигация, сетевые протоколы — всё недоступно. Возможно, если вы выйдете из грота и визуально осмотрите окрестности, я смогу провести сравнительный анализ ландшафта с географическими базами данных.

— Ну что ж, — вздохнул я. — Давай попробуем.

Я направился ползком в сторону выхода из пещеры. При этом я чувствовал себя паршивой гусеницей-переростком. Каждое движение было пыткой. Я волочил за собой правую ногу, как бесполезный болезненный придаток. Каждый сантиметр вперед давался ценой пота и скупых мужских слез, выжатых болью.

В какой-то момент — наверное, через целую вечность — мне всё же удалось добраться до выхода. Я выполз на небольшой каменный выступ, который оказался гигантским утесом.

И замер, как вкопанный…

Я ожидал увидеть всё что угодно: урбанистический хаос Токио с его неоновыми каньонами и гудящими дорогами; выжженные войной равнины Европы, даже суровые и величественные курильские сопки, омываемые холодным морем…

Но здесь у меня буквально дух перехватило от первозданной красоты!

Вокруг — куда ни глянь — раскинулось горное царство. Величественные пики были покрыты буйным ковром леса. Чащобы уходили волнами, поднимались по склонам, ныряли в ущелья, терялись в сизой дымке у самого горизонта. По глазам били все оттенки зеленого: от почти черного изумруда кедровых чащ до яркой и молодой зелени папоротников у ручьев.

Глубокие ущелья, поросшие темно-зеленым бархатом, разрезали каменные громады. Отвесные скалы, золотистые и седые, обрывались в никуда. И с них, с десятков, сотен мест, низвергались водопады. Белые нити, серебряные шнуры, молочные реки… Они сверкали на солнце, как рассыпанные алмазы, и их отдаленный, непрерывный гул казался музыкой, наполнявшей все пространство…

Воздух был настолько чист, что мне было противно осквернять его своим дыханием… Я глотал его большими глотками, чувствуя, как холод и свежесть проникают в самое нутро, смывая часть лихорадочного жара.

— Судя по топографическим особенностям, распределению водных потоков, структуре горных хребтов и составу растительности, — заговорила Нейра, и в её голосе прозвучали нотки интенсивной работы. — Вы находитесь в районе, соответствующем границе современных префектур Миэ и Нара, регион Кинки, остров Хонсю. Конкретнее — перед вами, с высокой степенью вероятности, водопады Акамэ, известные также как «Нидзю-даки», или «Двадцать водопадов». Это часть горного хребта, являющегося водоразделом между бассейнами рек… Однако…

Она запнулась. Для искусственного интеллекта это был эквивалент растерянности и сбоя в логике.

— Однако что? — спросил я, не отрывая глаз от буйства зелени, камня и воды.

— Однако этот ландшафт не соответствует данным моей последней географической актуализации (2037 год). Масштаб антропогенных изменений равен нулю. Полное отсутствие следов инфраструктуры: дорог, ЛЭП, построек, характерных для XXI века. Лесной покров значительно плотнее, обширнее, состав флоры указывает на отсутствие масштабных вырубок и загрязнений. Гидрологическая сеть… чище. Атмосферные показатели (прозрачность воздуха, отсутствие химических примесей) также указывают на доиндустриальную эпоху. Скорее всего, это другое время.

— Другое время? — я медленно повернул голову, словно мог увидеть её, эту невидимую спутницу, витающую в моем сознании. — В каком это смысле? Ты имеешь в виду… другую эпоху? Прошлое?

— В самом что ни на есть прямом смысле. Это другая историческая эпоха. Доиндустриальная. Судя по полному отсутствию техногенных шумов в любом доступном для анализа диапазоне (радио, микроволновое, инфразвуковое) и состоянию экосистемы — доиндустриальная. Вероятно, период до массового использования ископаемого топлива и электрификации.

В животе снова громко и требовательно заурчало. Голод, отодвинутый шоком и адреналином, проснулся и заявил о себе в полный голос. Слабость накатила новой волной…

— Какая эпоха? — переспросил я, уже почти не надеясь на ответ. — Ты можешь датировать? Хоть примерно?

— Слишком мало данных. Для точной датировки необходимы артефакты. Тексты. Встреча с людьми — анализ их одежды, оружия, языка, технологий. Пока что в поле зрения только природа. Природа вне времени. Или… в своём времени.

— Ага… Как и всегда. Заладила свою шарманку! — проворчал я, ощущая, как мир начинает медленно вращаться. Есть нужно было сейчас. Немедленно. Иначе я потеряю сознание прямо здесь, на утесе, и скачусь вниз, завершив начатое кем-то до меня. — Надо бы поесть… хоть что-нибудь.

— Советую осмотреть хижину внутри, — сухим, почти язвительным тоном бросила Нейра. — Это логичное и первостепенное действие, которое следовало предпринять до попытки географического и временного анализа в вашем текущем состоянии. В жилище с высокой вероятностью могут находиться пищевые ресурсы.

— Ты такая умная! — саркастически воскликнул я, чувствуя, как злость придает немного сил. — Будешь много умничать — сотру из памяти…

— Это невозможно…

— Найду способ.

Я развернулся и, скрипя зубами от новой вспышки боли в колене, пополз обратно в прохладный и гостеприимный полумрак грота. Обратный путь показался мне еще длиннее. Но я справился.

Войлок, служивший дверью, был сдвинут в сторону. Я вполз внутрь хижины и натолкнулся на густую стену из запахов. Это был сложный и многослойный букет. Пахло дымом очага и сушеными травами. Горькие, пряные и лекарственные соцветия щекотали ноздри. Веяло еще чем-то кисло-сладким — возможно, сушеными ягодами или кореньями. Пахло бедностью, но не нищетой. Это был запах жизни, намеренно втиснутой в узкие и аскетичные рамки.

Хижина оказалась крошечной. Несколько шагов в длину, два в ширину. Пол был покрыт грубыми, аккуратно подогнанными друг к другу циновками из тростника или осоки. В центре находился очаг в виде аккуратно сложенного из речных камней кольца. Зола в нем была холодной и серой. Над очагом, на железном крюке, вбитом в балку, висел почерневший от копоти и времени железный котелок с полукруглой ручкой.

Справа от входа расположилось спальное место — обыкновенная стопка циновок потолще и грубое, темное одеяло, сшитое из кусков ткани, похожей на мешковину.

Слева находился алтарь.

И вот он привлекал внимание сразу. Это была небольшая, но явно самая важная и ухоженная часть этого примитивного жилища — нечто вроде ниши, вырезанной прямо в стене пещеры. На ней стояли какие-то святыни.

Деревянная статуэтка высотой в ладонь. Изображение грозного, почти яростного божества или воина, сидящего в устойчивой позе, с мечом, поднятым в правой руке (меч был потерян, остался только обломок), и веревкой в левой. Лицо искажено гневом, глаза выпучены, изо рта торчали клыки. Позолота или яркая краска давно облупились, стерлись, но сила, исходившая от этого грубого изваяния, оставалась. Оно дышало мощью и несокрушимостью. Перед статуэткой стояла маленькая черная лакированная чаша для подношений. И она была пуста.

Рядом висели чётки с огромными отполированными бусинами размером с грецкий орех. Они были свернуты в аккуратную петлю.

На стенке над нишей также висела спиральная раковина. Она сверкала красивым перламутровым отливом внутри. Её кончик был аккуратно отпилен.

В углу мой взгляд привлек простой посох из крепкого темного дерева, с металлическим набалдашником в виде кольца и еще парой свободно висящих металлических колец ниже. Наверняка, они должны были тихо звенеть при ходьбе.

Напротив алтаря, у дальней стены, стояла невысокая, грубо сколоченная деревянная этажерка в два яруса. Она хранила в себе небогатый скарб: две-три грубые глиняные миски темно-коричневого цвета, деревянную ложку с длинной ручкой и несколько плетеных из лозы коробов и берестяных туесков с плотно закрывающимися деревянными крышками.

Но самое главное — здесь была еда! Она лежала на полу, рядом с очагом, на большой плоской плите из темного камня. Видимо, это был своего рода «холодильник» или просто место для хранения того, что не боялось мышей.

Провиант был скудным: несколько плоских лепешек из какого-то темного зерна, пучок сушеных полосок вяленого мясада горсть сушеных грибов. В небольшой чашке, выдолбленной из тыквы-горлянки, лежали какие-то сморщенные темно-синие ягоды. А в самом большом берестяном туеске, когда я с трудом откинул тяжелую крышку, оказалась какая-то крупа. Но это точно был не рис…

Я сразу же схватил первую лепешку. Она была холодной и твердой, как плитка шоколада, которую только что вытащили из морозилки. Я впился в нее зубами, с трудом отломил кусок, размочил слюной и проглотил, почти не жуя. Потом еще. Вкуса почти не было. Только грубая, царапающая горло текстура и слабый, едва уловимый оттенок дыма и горечи.

— Нейра, — мысленно бросил я, уже хватая полоску вяленого мяса. Оно было невероятно соленым, до оскомины на зубах, и жевалось, как старая веревка. Но это был белок. — Проанализируй убранство дома. Может, это даст какие-то сведения о том, куда мы угодили. И к кому.

Желудок, сжатый в тугой, болезненный комок, понемногу начал принимать пищу, и слабость, витавшая на грани обморока, отступила на шаг. Я добрался до ягод. Они были кислыми и вяжущими, но с приятной сахаристой ноткой.

На экране моего внутреннего зрения поплыли маркеры. Нейра выделяла предметы, подписывала их предположительные названия, функции, проводила сравнительный анализ с культурными базами данных.

— На основании анализа предметов обстановки, их стиля, материалов изготовления, композиции и, что наиболее важно, религиозной атрибутики, — отчеканила Нейра, её голос вновь стал бесстрастным и точным, — с вероятностью 94.7% данное жилище принадлежит или использовалось последователем японской синкретической религии сюгэндо. Горному отшельнику-аскету. В просторечии — ямабуси.

Я перестал жевать. Косточки застряли в горле. Я подавился и закашлялся: боль в ребрах тут же напомнила о себе.

— Кто… кто такие ямабуси? — просипел я, хватая чашку с остатками воды из ведра.

Внутри головы щелкнуло. Появились текст, изображения и схемы. Всё, что было известно исторической науке XXI века об этих отшельниках.

Отрывки поплыли перед внутренним взором, накладываясь на реальность:

[Ямабуси — буквально «те, кто спит в горах» — японские горные отшельники-аскеты, последователи синкретической религии сюгэндо, сочетающей элементы древнего японского синтоизма, буддизма (в особенности школы Сингон и Тэндай), даосизма и шаманских практик… Гора как священное пространство, тело Будды…

Аскеза (сюгё): паломничества, стояние под ледяными водопадами (таки-сёгё), голодание, медитации, огненные ритуалы…

Магия и целительство: знахари, предсказатели, сбор трав, талисманы…

Характерная одежда и атрибуты: токин (маленькая чёрная шапочка-коробочка), сюдзо (большие чётки), хорагаи (раковина-труба), ои (переносной ларец за спиной), конса (посох с металлическими кольцами)…]

Я медленно обвел взглядом хижину. Статуэтка грозного божества — Фудо-мёо? Чётки. Раковина-хорагаи на стене. Посох-конса в углу. Отсутствовал только ранец-ои. И шапочка токин.

— М-да уж… — выдохнул я, чувствуя, как реальность окончательно и бесповоротно уплывает из-под ног. Я дернул за грубый край своей рубахи. — А этот парнишка-то кто? Тот, в ком я сейчас. Он что? Ямабуси?

— Слишком мало данных, — ответила Нейра, и в её тоне вновь прозвучало легкое раздражение от неполноты информации. — Биометрические показатели соответствуют юноше 16–18 лет. Состояние здоровья, дистрофия, характер повреждений (царапины, ссадины на ладонях, как от лазания по скалам) указывают на тяжелый физический труд, жизнь в суровых условиях, хроническое недоедание. Травмы (колено, голова) характерны для падения с высоты. Прямой доступ к эпизодической или семантической памяти носителя отсутствует. Мы оперируем лишь базовыми моторными навыками, языковым аппаратом и, возможно, некоторыми глубинными, инстинктивными знаниями. Воспоминания личности утрачены или заблокированы повреждением мозга.

— Бесполезная джипитишка! — в сердцах плюнул я, отламывая еще кусок лепешки и размачивая его в воде, чтобы было легче глотать.

— Кто-то идет, — вдруг, резко и без всякого перехода, сказала Нейра. Её голос потерял оттенок аналитичности, в нем появилась плоская, холодная тревога. — С юго-восточного направления. По горной тропе, ведущей к пещере. Шаги тяжелые, но уверенные, ритмичные. Один человек. Рост приблизительно 170–175 см. Вес — 65–70 кг. Расстояние — примерно семьдесят метров и сокращается. Советую подготовиться к встрече…