Сегун I

Глава 11

"Смотрю на светлячка —

и тут у самых ног моих

мрак… Первый осенний ливень."

Кобаяси Исса

Этим утром посох старика не коснулся порога моего дома.

Я проснулся от особого сорта тишины… Такая обычно приходит, когда дорогие тебе люди во время ссоры громко хлопают дверью и исчезают в потемках.

Никто не шевелился у очага, не шуршали под ступкой травы, не шипела на углях смолистая щепа. Нобуро растворился в горах, а его отсутствие осталось… Осязаемое, как шелк паутины на лице — невидимое, но раздражающее.

Я лежал на татами и слушал, как дом поскрипывал от тисков ночного холода. Они разжались с первыми лучами солнца, но тепло не приходило. Через щели в амадо пробивались тонкие лезвия света. Пылинки танцевали на них, медленные и важные, будто выступали в Большом театре.

— Ваш цикл сна был на 12 минут короче оптимального, — раздался в голове голос Нейры. — Фаза быстрого сна прерывалась трижды. Причина — внешние звуки (крики птиц, скрип балки) и повышенный уровень фоновой тревожности. Вечером найдите полчаса для процедуры «тихого сада»: мысленно сажайте цветы или просто слушайте, как ваше дыхание выравнивается, пока пульс не совпадёт с ритмом покоя. Это снизит уровень кортизола.

— Весь мой кортизол из-за тебя, чертова джипитишка… — проворчал я, а затем потянулся, ощущая, как тихо хрустят суставы, освобождаясь от ночной одеревенелости. Тело, закалённое неделями дисциплины, уже было готово к движению.

Оно понесло меня к окну, и я распахнул ставни.

Мир на рассвете был прост и безмерно глубок. Туман стлался по долине тяжелым белым ковром. Водяные зеркала рисовых террас хранили предрассветную тьму, превращая ее в жидкую сталь. И в этой простоте звучала своя музыка — как в одном аккорде, сыгранном на старинной биве, — можно было услышать целую историю.

— Хороший день для работы… — бросил я.

— Хороший день для эффективного использования ресурсов, — поправила Нейра. — Температура окружающей среды: 7 °C. Рекомендую начать с динамической разминки для предотвращения травм связок. Оптимальная последовательность: суставная гимнастика, затем комплекс «Приветствие Солнцу» в адаптированном варианте. Пульс должен достичь 100–110 ударов в минуту.

Я вышел во двор босиком. Земля оказалась острой и колючей, как лед, высушенный морозом. Каждый камешек, каждая промёрзшая травинка отдавались чётким сигналом в мозг.

Умывался я из деревянного таза, водой, что набрал ещё вчера вечером. Вода была ледяной, обжигающей. Я плеснул её на лицо, втянул воздух со свистом. Кожа загорелась, кровь побежала быстрее. Потом взял щепотку мелкого песка и золы — смесь, которую Нобуру называл «зубным порошком горных духов». Потер ею зубы и дёсны грубой тряпицей. Вкус был терпкий, горьковатый, но после него во рту оставалась чистота, похожая на утренний ветер.

Завтрак готовил сам. Это стало частью нового уклада, медитацией в действии. Я раздул угли в ирори, поставил на железную подставку маленький глиняный горшок. Насыпал туда горсть риса, залил водой из кувшина. Пока каша варилась, нарезал тонкими, почти прозрачными ломтиками вяленую оленину и маринованную редьку — то, что осталось от даров соседей.

Присев у очага, я погрузился в трапезу, как в воду. Рисовые зёрна были отдельными жемчужинами, которые таяли во рту, отдавая тепло. Мясо, прожаренное до каменной твёрдости, заставляло челюсти работать в мерном медитативном ритме, а его дымный дух приятно цеплялся за нёбо. Редька же взрывалась во рту хрустящей яростью и омывала всё внутри терпким холодком. Тело принимало в себя мир, зерно за зерном, и наполнялось тихой силой для громкого дня.

Потом началась уборка. Я подмел татами. Протёр пол. Вытряхнул постельные принадлежности и развесил их на свежем воздухе. Затем всё заправил, как учил меня Нобуру: углы были чёткими, а складки — идеальными. В армии у меня тоже все было безукоризненно, но старый японец был самым настоящим маньяком аккуратности. Это передалось и мне… Беспорядок в доме, говорил он, рождает беспорядок в душе. И я находил в этой простой мысли покой. Вся комната становилась мандалой и отражением внутреннего состояния.

Я даже усовершенствовал постель. Под тонкий футон подложил слой сухой, мягкой травы, собранной на солнечных склонах. Она пружинила, дышала и хранила тепло лучше, чем голые татами. Невидимое улучшение, оценить которое мог только тот, кто на нём спал.

Всё это время Нейра не переставала комментировать мои действия. Она будто превратилась в маленькое насекомое, жужжащее у виска. Такая же надоедливая тварь…

[Энергозатраты на бытовую активность: низкие. КПД использования времени: 38%. В период с 06:00 до 07:30 можно было провести две силовые тренировки или разработать план по оптимизации системы орошения нижних чеков. Предлагаю внести коррективы в расписание.]

Я мысленно отмахнулся, как от назойливой мухи. Вместо ответа взял в руки трофейный клинок — тот самый, с простой круглой цубой. Вытащил его из ножен и осмотрел. Сталь была хорошей, но на лезвии виднелись зазубрины и тёмные пятна — следы прошлого боя и недостаточного ухода. От клинка тянуло скучной гарью кузни и тяжёлым маслом. А еще он пах погасшими жизнями…

Я принёс точильный камень и устроился на пороге, в луже солнечного света. Движения рождались сами — неторопливые, круговые, как течение воды. Мокрое лезвие шипело на камне ровно и глубоко, и это шипение было похоже на дыхание. Как будто сталь наконец могла выдохнуть всё, что впитала, и заснуть с чистым сердцем.

Это была медитация в движении. Я чувствовал, как внимание сужается до узкой полосы стали, до контакта металла с камнем, до ритма. Мысли уплывали, как осенние листья по реке. Давление в затылке — присутствие Нейры — становилось фоновым шумом, чем-то далёким и неважным. В эти минуты я был только здесь. Только в этом моменте…

— Техника заточки примитивна, но адекватна для доступных инструментов, — сказала Нейра. — Угол выдержан. Рекомендую совершить ровно 120 проводок для каждой стороны. Превышение приведёт к излишнему снятию материала.

Я сделал ровно сто двадцать. Не больше, не меньше. Не потому, что слушался. А потому, что число было круглым и завершённым. Потом отполировал клинок куском мягкой кожи, пропитанной маслом. Сталь заиграла тусклым глубоким блеском, как вода в колодце при свете факела. Он был готов.

После заточки лезвия, когда пальцы ещё помнили вес камня, я обратился к другим делам. Мне захотелось удобства…

В углу главной комнаты я поселил порядок. Я отыскал в сарае бамбуковые шесты — старые, потемневшие, но гибкие и верные. Счистил с них сучки, обточил грани, пока они не стали гладкими, как полированная кость. Потом, с помощью верёвки, сплетённой из волокон крапивы и лозы, создал систему регулируемых уровней. Шесты были привязаны к столбам стены особым узлом — тем, что Нейра когда-то назвала «петлёй с переменной нагрузкой». Его можно было ослабить или затянуть, чтобы поднять или опустить «полку» на нужную высоту. Просто и тихо… Как будто так и было всегда.

На эти полки я поставил свою посуду: глиняные миски, чашки, деревянные подносы. Теперь всё было на виду, под рукой, но не загромождало пространство на полу. Каждый предмет имел своё собственное место.

Потом я взялся за очаг. Я выложил вокруг ирори несколько плоских речных камней, которые предварительно прокалил в костре. Они были тёмными и гладкими, как спина старой черепахи. Они аккумулировали тепло и медленно отдавали его даже после того, как огонь прогорал, согревая комнату долгими часами. Над очагом, на той же бамбуковой системе, я подвесил регулируемую по высоте железную цепь с крюком — для котла или чайника. Теперь не нужно было подкладывать под дно посуды камни или подпирать её палками, рискуя всё опрокинуть.

Далее я соорудил простую «умывальную станцию». Всё было исполнено дедовским методом. Во дворе, у задней стены дома, я вкопал в землю высокую деревянную стойку. На её вершине закрепил небольшой бочонок с просверленным в дне отверстием, заткнутым деревянной пробкой на верёвочке. К пробке была привязана длинная палка — рычаг. Потянул за палку — пробка выскочила, и из бочонка тонкой, упругой струйкой потекла вода. Под струёй стоял каменный желоб, отводящий воду в дренажную канаву. Чтобы наполнить бочонок, нужно было принести воду из колодца и залить её сверху. Но зато теперь умываться или мыть руки стало в разы удобнее — не нужно было каждый раз наклоняться к тазу или бежать к колодцу, тратя время и силы.

Соседи, конечно, всё видели. Когда я вбивал стойку для бочонка, у плетня собралось несколько человек: Харуо с сыном, старая Митико и пара подростков. Они молча наблюдали, но в глазах светился жадный интерес, с каким дети следят за движениями паука, ткущего свою сеть. Старая Митико, жена гончара, даже присвистнула, когда увидела, как работает система с пробкой и рычагом.

— Хитро, — сказала она, кивая, и в её голосе звучало уважение мастера к мастеру. — Удобно. У моего старика спина болит, ему каждый раз за водой наклоняться — мука. Сделаешь и нам такое, Кин-сама?

— Сделаю. — пообещал я, и внутри что-то отозвалось тёплым щелчком — будто первый угол будущего моста мягко лёг в своё гнездо.

Никто не спрашивал, откуда у меня такие идеи. Возможно, списывали на странность «юноши с синими глазами». Возможно, думали, что этому научил меня Нобуру-ямабуси, знавший много забытых премудростей. А может, им просто нравилось удобство, а источник его был неважен. В этом мире выживал тот, кто умел приспосабливаться и делать жизнь немного легче. Мои «изобретения» были просто ещё одной формой приспособления.

Сразу после «бытовухи» я отправился на патрулирование.

Новые варадзи мягко обняли ступни, трофейный клинок лёг у бедра, как холодный довод. Я прошелся по деревенским улочкам и преодолел ворота частокола. Осенняя прохлада ущипнула за щеки, оставив мне на память лёгкий румянец. День стоял ясный, безветренный, идеальный для того, чтобы быть увиденным — или чтобы видеть самому.

Тропа была мне уже знакома до каждого камушка, до мельчайшего изгиба каждого деревца… Но Нейра продолжала бесить меня своим деловитым жужжанием:

[Напоминаю… Ваш текущий маршрут охватывает лишь 78% вероятных направлений атаки. Предлагаю оптимизацию: исключите петлю к ручью. Вместо этого поднимитесь на скальный выступ к северо-востоку отсюда. Обзор увеличится на 40%, а время патруля сократится на 12 минут. Высвобожденное время можно будет посвятить силовым упражнениям или работе с клинком.]

Я молча свернул на предложенный путь. Лишь бы отстала…

Через какое-то время я поднялся на уступ, где осень выткала из папоротников пылающий ковёр. Долина раскинулась ниже, как драгоценная, слегка помятая гравюра. Река струилась по её складкам жидким сапфиром, а леса на горизонте размытыми пятнами туши жадно впитывали свет.

Я затаил дыхание. И тогда пришла музыка этого места: басовый гул ветра, перебирающего сосновые иглы, как струны огромной, наклонённой арфы. И ему в ответ — одинокий, отточенный до блеска крик птицы. Он прочертил по небу невидимую трещину, подчеркнув идеальную цельность бытия…

В этом немом равнодушном великолепии я был всего лишь мимолётной мыслью. Но мыслью бдительной, чёткой и неотрывной. Сказывался военный опыт…

— Обнаружены следы активности, — сказала Нейра. — В 200 метрах к северу: сломанная ветка на высоте 1.7 метра. Вероятный субъект: человек, либо некрупный кабан. Рекомендую проверить.

Я спустился с выступа, движимый любопытством охотника, и осторожно двинулся в указанном направлении. Следы привели к небольшой полянке, где росла дикая слива, уже облетевшая. Ветка была сломана действительно недавно — на срезе ещё сочился сок. Но вокруг не было ни следов на земле, ни других признаков. Возможно, это сделал олень, встав на задние ноги, чтобы дотянуться до последних плодов. Или кто-то из деревенских детей, забредших далеко от дома.

Я вернулся на тропу и продолжил путь. Каждый шаг был осознанным. Я слушал не только Нейру, но и землю под ногами, и воздух вокруг. Как и обычно, — патруль закончился без происшествий. Деревня встретила меня галдящим полднем. Солнце висело в небе, яркое, липкое, как мякоть спелой хурмы, что снится долгими зимними ночами. Пора было готовить обед, а после — заниматься тренировками…

После простой еды, осевшей в животе тёплым грузом, наступал час для иного труда.

Я взял боккэн, оставленный учителем. Дерево было гладким и тёплым. Я встал в центре двора, где земля была утоптана до твёрдости железа, закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Готова? — мысленно спросил я.

— Режим «Спарринг-симуляция» активирован, — ответил безличный голос. — Создаю противника на основе ваших текущих параметров с коэффициентом сложности 1.3. Начинаем.

Перед моим мысленным взором возникла фигура в темном кимоно. Вокруг нее, по контуру, пробегали зеленоватые всполохи… Но детали были проработаны до мелочей — тот же рост, чуть более широкие плечи, та же стойка, а движения… движения были идеальными. Экономными. Без единого лишнего движения, без намёка на сомнение или усталость. Это был я. Но я, отточенный до абсолюта. Я-который-мог-бы-всё, если бы был машиной. Если бы его волей была чистая и безжалостная логика.

Боккэн в руках двойника превратился в молнию и рассек воздух. Я парировал, почувствовав, как знакомая вибрация отдаётся в запястьях. Затем последовал резкий коварный выпад в солнечное сплетение. Я едва успел отскочить, ощутив, как лезвие деревянного меча скользнуло по ткани кимоно, оставив холодную полосу на коже.

Мы кружили по двору в призрачном танце. Мое тело двигалось, подчиняясь наработанным рефлексам, мышечной памяти, в которой сплавились уроки Нобуру, дикие спарринги с голограммой и грубая эффективность солдата. Нейра при это не переставала сыпать данными и подсказками:

[Дистанция: 1.5 метра. Его центр тяжести смещён вперёд. Следующая атака будет низкой, по ногам. Вероятность: 87%. Готовьтесь к блокированию субури-вадза.]

Двойник метнулся вперёд, его боккэн просвистел в горизонтальной плоскости, пытаясь срезать мои голени, как серп — пшеницу. Я прыгнул, пропустил удар под собой, и в момент приземления, используя инерцию, попытался нанести ответный — ребром ладони в висок…

Но этот гад отшатнулся с невозможной для живого человека плавностью, будто скользил по льду, и тут же нанёс удар рукоятью в солнечное сплетение — короткий, взрывной тычок.

Боль вспыхнула яркой звездой где-то глубоко внутри. Стерва — Нейра умела симулировать болевые сигналы с пугающей точностью. Воздух вырвался из лёгких, превратившись в белое облачко… Я согнулся, потеряв на мгновение ориентацию…

А клинок двойника уже описывал широкую и красивую дугу, направляясь к моей шее. Он не собирался ждать, пока я отдышусь — всё как в реальном поединке…

Я упал на спину, пропустив удар над собой. Откатился в сторону, с трудом поднялся на ноги, опираясь на колено. Под рёбрами трепыхалось и билось что-то горячее и испуганное, будто я проглотил живого мотылька, сделанного из расплавленного железа. Пот залил глаза. В груди ныло. Во рту стоял противный вкус поражения, как у пьяницы со стажем…

Я стоял, опираясь на колени, и пытался отдышаться. Пар изо рта вырывался частыми, рваными клубами.

— Такое ощущение, — прошептал я в тишину двора. — что я не продвинулся ни на дюйм. Вот вроде бы и не собираюсь тут власть захватывать, а тренировки мне нравятся, да и эпоха недобрая… Нужно уметь за себя постоять… Но почему-то кажется, меня тут любой котёнок уделает…

— Это ошибочное восприятие, Кин Игараси. — ухмыльнулся двойник, опуская меч. — Вы значительно продвинулись. Субъективное ощущение застоя часто сопровождает этап интеграции навыков. Визуализация данных часто эффективнее эмоциональных оценок. Для вашего удобства я активирую тактический интерфейс в правом нижнем сегменте поля зрения. Режим — минималистичный. Только ключевые метрики.

В углу глаза, чуть ниже обычной линии взгляда, вспыхнули полупрозрачные символы:

[Кин Игараси. Состояние: утомлён (временное).

ХАРАКТЕРИСТИКИ (за 4 месяца):

Сила: 12 → 50 (рост за счёт тяжелой физической работы, силовых тренировок и адаптации симбиоза)

Ловкость: 15 → 52 (рост за счёт ежедневных спаррингов, охоты и практики с боккэном)

Интеллект: 28 → 31 (незначительный, но стабильный рост за счёт усвоения нового языка, реалий эпохи, тактического анализа и постоянного давления Нейры)

Дух: 10 → 37 (значительный рост за счёт медитативных практик Нобуру, преодоления шока переноса и формирования новой идентичности)

ОСВОЕННЫЕ ПРОФЕССИИ / НАВЫКИ:

Выживание (Горное / Лесное): Новичок → Ученик (может находить воду, пищу, укрытие, ориентироваться)

Травничество / Базовая медицина: Новичок → Травник (под руководством Нобуру; знает 70+ целебных растений, основы перевязки, лечения ран и переломов)

Язык: Японский (период Сэнгоку): Нулевой → Свободное владение (разговорное; чтение катаканы/хираганы ограничено, иероглифы — базовые)

Социальная адаптация (крестьянская среда): Новичок → Ученик (понимает основные нормы, иерархию, может вести простые переговоры)

Ремесло (дерево/бамбук, простые механизмы): Новичок → Новичок+ (практические навыки, проявленные в обустройстве быта)

СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС:

Был: Неизвестный странник, подозреваемый в одержимости, «пустой сосуд».

Стал: Яккэнин деревни Танимура. «Аои-мэ» (Синие Глаза). «Защитник». Объект уважения, страха, надежды и суеверного любопытства. Прямая лояльность старосты Кэнсукэ.

ОСВОЕННЫЕ БОЕВЫЕ ТЕХНИКИ:

Меч (боккэн / катана): Новичок → Подмастерье (победа над Нобуру в учебном поединке на 1 меч учтена как тактическое достижение при благоприятных условиях; владеет 10 базовыми ударами и блоками, понимает дистанцию)

Рукопашный бой (дзю-дзюцу основы + импровизация): Новичок → Подмастерье (знает болевые приёмы, уязвимые точки, использует окружающую среду)

Посох (дзё): Новичок → Ученик (под руководством Нобуру; 8 основных ударов и блоков)

Стрельба из лука (кюдо): Новичок → Очень слабый (может попасть в мишень с 20 шагов) при моих подсказках]

— Кхм… Неужели действительно вырос… — задумчиво бросил я, глядя на это полуигровое меню.

— Краткая сводка по оптимизации развития, — продолжила Нейра — Цель: достижение уровня «непревзойденный мастер меча» (определяемого как способность последовательно побеждать 100% обученных самураев в дуэли) в течение 12–18 месяцев. Это соответствует минимальным требованиям протокола «Сёгун» для личной боевой эффективности военачальника.

Перед глазами, поверх интерфейса, промелькнули лаконичные рекомендации:

[Тренировочный режим:

Утро: Динамическая разминка, работа с утяжелителями (камни, мешки с песком) — сила, взрывная мощь.

День: Техническая отработка с боккэном (1000 ударов в день по макиваре или дереву, отработка базовых ката). Спарринги с симуляцией (коэффициент сложности постепенно повышается с 1.3 до 1.8).

Вечер: Растяжка, статические стойки (иси-саси).

Питание: Увеличение доли белка (рыба, птица, тофу, бобовые). Регулярное употребление определённых трав и грибов (список прилагается) для снижения воспаления в мышцах и ускорения регенерации.

Сон: Не менее 7.5 часов. Контроль фаз. Я буду отслеживать.]

Однако, как у нее все просто получалось… Год упорного, изматывающего труда под идеальным руководством ИИ — и я мог бы стать тем, кого в этой эпохе назвали бы мастером, мечом, который решает судьбы сражений — той силой, на которую опирается власть.

Но как и каждый человек, я нёс в себе определенную двойственность… При всем моем новом желании тихой и умиротворенной жизни, мне нравилось наблюдать за своим ростом. Правильно говорят: «Горбатого могила исправит». Призрак прошлого, что собирал победы, как редкие монеты, ещё не отпустил мою душу… Я получал извращённое удовольствие от ощущения, когда тело и дух закалялись, а границы невозможного отодвигались дальше…

Но вместе с этим удовольствием приходило и зыбкое отторжение — неугасаемая жажда перемен… Как у Цоя…

— А просто жить здесь спокойно мы не сможем? — спросил я, поглядывая на дымок, поднимавшийся над соломенными крышами. — Без твоего протокола. Без сёгуната. Без этих графиков и процентов. Просто… буду Кином Игараси. Яккэнином. Защитником этой долины. Человеком, который делает удобные умывальники и учит деревенских мальчишек держать в руках меч.

Нейра в голове тяжко вздохнула… Обычно так делает уставший родитель, который видит, как его ребенок в очередной раз наступает на одни и те же грабли.

— Нет. Вероятность насильственной смерти для крестьянина или низкорангового воина в период Сэнгоку в течение следующих 10 лет составляет 68–72%. Для даймё или сёгуна — 22–28%. Ресурсы, власть и статус — единственные статистически значимые гарантии безопасности в данной системной парадигме. Отказ от восхождения увеличивает ваши риски на 46%. Это не оптимально. Эмоциональные предпочтения не отменяют математической реальности.

— Будто бы сёгуны никогда не подыхали насильственной смертью, — пробормотал я, отворачиваясь, чтобы скрыть гримасу. — Их резали, травили, осаждали в замках…

— Подыхали. — согласилась Нейра. — Но в сравнении с обычным крестьянином, ронином или даже мелким дзи-самураем шансы прожить долгую, контролируемую и влиятельную жизнь у сёгуна или крупного даймё на порядок выше. Выбор не между безопасностью и опасностью. Выбор между разными уровнями риска и разной степенью контроля над собственной судьбой. Статистика неумолима.

Я с досадой махнул рукой. Интерфейс в углу зрения мягко померк, став едва заметной тенью: проклятый джинн продолжал сидеть в бутылке, но в любой момент мог взять власть над моим телом…

— Ты явно разбираешься в логике, но только ты не учитываешь, что жизнь гораздо сложнее, чем статистика. — вздохнул я, поднимая боккэн с земли. — Ты никогда не поймешь, как поведет себя человек в той или иной ситуации. У тебя могут быть данные, аналитические сводки, но человек все равно сможет тебя удивить. И я докажу тебе это…

— Буду ждать этого, Кин Игараси… — усмехнулась Нейра. — Буду ждать с нетерпением.

— Вот и дождешься, грёбаная джипитишка…

На следующий день, когда я возвращался с утреннего обхода, меня у ворот встретил сам Кэнсукэ. Он стоял, закутавшись в толстое стёганое хаори, и парил дыханием, будто маленький дракон. На его лице лежала привычная тень сельских забот, но в уголках глаз светилась искорка детского оживления.

— Кин-сама, я как раз тебя и ищу.

— Староста… Что случилось? — спросил я, останавливаясь и отдавая короткий поклон.

— Ничего плохого, к счастью, — он улыбнулся, морщины у его глаз сложились в добрый узор. — Наоборот. Просто приближается время праздника. Чувствуешь? Воздух стал звонким, как колокольчик. Листья клёна уже горят на склонах, как огонь в ирори. Пахнет жареным бататом, сушёной хурмой и первой изморозью. А значит пора.

— Пора? — переспросил я, хотя уже догадывался, о чем он…

— Да-да… Пора! — многозначительно сказал Кэнсукэ. — Близится праздник урожая — Цукими. Луна-блюдце станет полной через три ночи. Пора благодарить землю-кормилицу, духов гор и рек, предков у очага — за то, что мы пережили ещё один год, что рис налился в колосьях, что дети живы, а крыши целы. Деревня должна собраться как одна семья. И мне, старику, нужно придумать что-то особенное… Только вот сил на организацию всего этого у меня уже нет… Нужна светлая юная голова…

— Кхм… И чем же я могу помочь?

Кэнсукэ почесал затылок, и в его жесте была трогательная неуверенность большого начальника в непривычном деле.

— Видишь ли, дело в том… Обычно всё организовывали старейшины да женщины. Они знали, когда какую лепёшку печь, как украсить алтарь. Но в этом году… — он посмотрел на меня виноватым взглядом. — В этом году многие ещё не оправились после набега приграничного дайме, что служит Оде Набунаге. Народ поник, будто трава после града. Нужно что-то, что поднимет настроение всем. Нужно зрелище. Что-то, что заставит сердце биться быстрее от радости. Что-то, что напомнит и старикам, и детям, что жизнь — это не только работа… Что в ней есть красота. Есть чудо…

Староста немного помолчал… Он взвешивал слова, как ювелир — крупицы редкого металла, отбирая лишь те, что годятся для тончайшей чеканки.

— Ты, Кин-сама, человек… необычный. Ты принёс нам и ужас, и спасение. И странные вещи умеешь делать. — Он кивнул в сторону моего дома, где над забором виднелась стойка с бочонком. — Может, придумаешь что-нибудь для праздника? Что-нибудь красивое и запоминающееся. Чтобы дети ахнули и запомнили на всю жизнь, а старики улыбнулись и вспомнили свою молодость. Чтобы все подняли глаза к небу и увидели… ну, не знаю что. Увидели надежду.

Я задумался, прислонившись плечом к столбу у ворот. Фейерверков не было. Электричества — тем более. Музыкальных автоматов, театров… Что я мог сделать, один, с помощью палок, верёвок и знаний из другого времени?

Но идея пришла внезапно. Простая, даже примитивная, родившаяся из воспоминаний о детстве, о бумаге, клее и палочках…

— Есть у меня одна мысль… — сказал я. — Но мне понадобится помощь. И материалы. Много материалов…

— Кхм… Какие? — насторожился Кэнсукэ.

— Мне понадобится бумага, что тоньше лепестка и крепче нерва. А также бамбук, что легче пера и прямее мысли. Верёвки тоже пригодятся, и они должны быть особенными — нужны такие, что тоньше волоса, но способны удержать вес надежды. И, конечно же, краски… Жёлтые, красные, синие… и чёрные, чтобы их обуздать. Мы будем рисовать на ветру, Кэнсукэ-сан…

Староста поднял брови…

— Бумага, Кин-сама… Хорошая бумага очень дорого стоит… Её берегут для важных записей, для писем…

— Не обязательно самой лучшей выделки, — поспешил я уточнить. — Подойдёт и та, что используют для окон сёдзи. Или даже более грубая, обёрточная. Главное — чтобы свет пропускала. И чтобы была лёгкой.

— А что ты задумал? — в голосе старосты прозвучало нетерпеливое любопытство.

— Воздушных змеев… — честно ответил я. — Просто они должны быть огромными! Во весь человеческий рост. Сделаем их в форме карпов — это ведь символ упорства и преодоления порогов, насколько я знаю? Добавим капельку силы и защиты — смастерим настоящих драконов. Также сделаем журавлей, потому что птицы несут свободу и долголетие. Мы раскрасим их, натянем бумагу на лёгкие рамки из шестов и запустим в небо над долиной в самую ночь полнолуния. Они будут парить высоко, почти у самых звёзд, и лунный свет будет просвечивать сквозь бумагу, и они будут светиться изнутри, как фонарики. Это будет похоже… на танец самих духов ветра. На благословение, спускающееся с небес тихим, сияющим дождём…

Староста задумчиво почесал жиденькую бородку. Затем его глаза вдруг расширились, впуская в себя весь этот образ…

— Карпов, значит… — прошептал он себе под нос. — Символ упорства, кхм… да. Преодоление потока. Дракон — сила, охраняющая долину. Птица… душа, уносящая молитвы к небесам. Да. Это… это может сработать. Люди увидят не просто игрушку. Они увидят знаки. Добрые, понятные знаки. И это… это будет правильно, Кин — сама.

— И дети, — добавил я мягко, видя его волнение. — Дети помогут раскрашивать этих змеев. Пусть каждый ребенок внесёт свой штрих в эту красоту. Это будет и их праздник тоже. Праздник, который они помогли создать.

Кэнсукэ хлопнул меня по плечу со всей дружеской фамильярностью.

— Отличная мысль! Золотая мысль! Я поговорю с гончаром — у него есть запасы глины и минералов для красок, он знает, как их приготовить. Жена соберёт женщин — они знают, у кого есть лишняя бумага, кто умеет кроить и шить. А шесты… Лесник Дзюро поможет выбрать и нарезать правильный бамбук. Считай, это дело решённое!

Староста развернулся и с деловитым возбуждением зашагал прочь. Я еще какое-то время стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, как под сердцем зарождалось приятное тепло. Будучи сиротой, я всегда помогал детям… Тихо и без огласки. Я как никто другой знал, как важен праздник в жизни босого мальчишки со сбитыми кулаками… Или девчонки, которой некому сказать «Мама»… Даже если они потом будут ругаться матом и драться между собой в подворотнях… Даже если будут делить один бычок на троих… Маленькое доброе дело от сердца — это всегда путь к счастливой и порядочной альтернативе. И только взрослые могут эту альтернативу нарисовать. Или стереть… Кому какие взрослые попадутся…

— Социальный капитал: +5. — раздался в голове сухой голос системы. — Инициатива соответствует задачам протокола интеграции. Создание позитивных, эмоционально заряженных событий увеличивает лояльность общины на 18–22% и снижает вероятность внутренних конфликтов. Рекомендую продолжать в том же стратегическом ключе.

— Да пошла ты… — сказал я с улыбкой на лице и отправился домой — рисовать эскизы карпов и драконов, вспоминая контуры из детских книжек и японских гравюр.

Луна в ту ночь превратилась в мастера серебряных дел… Она плавно отливала мир в новый металл. Ночь робко завернулась в шлейф изысканных духов и теперь пахла, как изысканная кокетка на балу… Сладкий аромат забродившей сливы цеплялся за нос, а темнота под холмами лежала мягкой шёлковой тканью, на которой огонь звезд вышивал узоры из золота и киновари.

Долина преобразилась…

В самом сердце деревни, на широкой площадке у старого пруда, развели огромный ритуальный костёр. Пламя било высоко в небо, его длинные языки облизывали темноту и отбрасывали на воду призрачные тени.

К аромату ночи потихоньку присоединялись запахи праздника. Был тут и дымок от жареного на вертелах угря, пропитанного соевым соусом и мирином, и тяжёлый пар от огромных котлов с только что отваренным рисом для моти, и пряный согревающий аромат имбирного супа с тофу, и дымок от глиняных жаровен, где шипели и лопались каштаны. Дети, раскрасневшиеся от волнения и беготни, носились между ног взрослых, их смех звенел, как маленькие фарфоровые колокольчики — а значит, у меня всё получилось…

Сам я стоял в стороне и тихо наблюдал за этой идиллией. На мне было чистое тёмно-синее кимоно из грубого, но добротного хлопка — коллективный подарок женщин деревни за помощь с «летающими духами». Волосы, отросшие за месяцы до плеч, были аккуратно собраны в низкий тугой хвост, скреплённый простой деревянной шпилькой. За поясом висел только маленький изящный нож для еды. Трофейный меч остался дома, в темноте под балкой. Сегодня он был бы неуместен, как смех на похоронах…

Мои змеи — пять огромных, трёхметровых созданий из промасленной бумаги на ажурных каркасах из бамбука — уже парили в вышине. Их держали на длинных, туго натянутых верёвках самые крепкие и ловкие парни деревни: Кэйдзи и Таро, сыновья кузнеца, их лица были серьёзны и полны гордости; Тоё, сын рыбака, стоял на возвышении, ловя потоки ветра. Карпы извивались в ночных воздушных течениях, их раскрашенные чешуи — синие, как глубина, красные, как закат, золотые, как первый луч — мерцали в лунном свете, то вспыхивая, то угасая. Они были призрачными, невесомыми и прекрасными. Люди завороженно смотрели вверх, забыв на время о мисках с едой и кружках с сакэ. На их загрубевших лицах то и дело вспыхивали искренние улыбки.

Я вдыхал этот вечер полной грудью — и чувствовал то, чего не испытывал очень давно. Тёплый покой сопричастности к светлому и доброму… Оказывается, человеку для счастья не так много-то и нужно.

При этом я не сидел без дела… Согласно чёткому плану, который Нейра вывела у меня перед глазами полупрозрачным текстом, мне пришлось пообщаться почти со всеми ключевыми фигурами Танимуры. Я поздравил Харуо с тем, что его сын, тот самый парень с рваной раной, уже ходит без помощи и даже помогает по хозяйству. Обменялся парой скупых, но полных взаимного уважения слов с угрюмым Дзюро-лесником, который, на удивление, кивнул в сторону змеев и хрипло процедил: «Неплохо летают». Выпил небольшую чашку тёплого, сладковатого сакэ с Кэнсукэ и его женой, которая украдкой смахнула слезу, глядя на ликующих детей. Даже старая Митико, проходя мимо, одобрительно хлопнула меня по плечу и пробормотала: «Молодец, парень. Красиво».

[Социальные взаимодействия: интенсивные и позитивные. Уровень принятия в рамках данного микросоциума достиг отметки 75%. Рекомендация: поддерживать текущий темп. Избегать изоляции, но и не навязываться.]

Я мысленно отключил надоедливый голос через созерцательную медитацию и погрузился в атмосферу праздника. А когда я думал, что эта ночь уже попросту не может стать совершеннее, судьба удивила меня…

Краем глаза я уловил странное движение на площади… Словно часть ночи внезапно обрела форму и шагнула в круг света. Её кимоно, раскрашенное в индиго, сидело на ней так, будто выросло из её кожи… Каждая складка ложилась безупречно. Каждый шов был совершенен в своей незаметности. Волосы — чёрные, как только что растёртая тушь, — были убраны в обманчиво простую причёску, скреплённую одной шпилькой. Сама шпилька была из тёмного дерева, и на конце её сидела крошечная резная птичка, такая детальная, что, казалось, вот-вот вспорхнёт и улетит восвояси… За спиной у девушки мелькал длинный узкий футляр для лютни…

Она была невероятно красива… Овал лица дышал непорочной чистотой, как первый день зимы… Губы, будто слегка тронутые холодом, хранили оттенок спелой вишни. Брови — два тонких мазка тушью, поставленные рукой гения, прятали глаза… Большие, тёмные, чуть раскосые. В них скрывалась загадка древнего Сфинкса и спокойствие глубокого горного озера, в котором тонет небо. Она смотрела на праздник, на людей, на парящих в вышине бумажных карпов — и её взгляд был подобен взвешиванию. Так опытный художник глядит на пейзаж, который собирается запечатлеть — видя не только формы, но и душу, игру света и скрытую историю.

Она пропорхала несколько шагов вперёд, и толпа расступилась перед ней с глубоким почтением. Я увидел, как Кэнсукэ, заметив её, быстро, почти суетливо протёр руки об полы своего хаори и сделал низкий, почтительный поклон, какой делают господину. Она ответила лёгким, элегантным кивком, и её губы тронула едва заметная вежливая улыбка.

— Кто это? — тихо спросил я у стоявшего рядом Тоё, который замер с куском моти в руке, уставившись на неё, как кролик на удава.

Тот аж подпрыгнул, с трудом оторвав взгляд.

— А, это… Каэдэ. Её так зовут. Каэдэ-но химэ. Ну, не настоящая принцесса, конечно, — он смущённо потупился. — Но так её величают из уважения. Она канэута-моно. Сказительница. Ходит по деревням и весям, поёт старины да новости. Сэй, кажется. Так их называют…

— Сэй, — автоматически повторил я, вспоминая термин, который когда-то озвучила Нейра в одном из своих исторических брифингов. Женщина-сказитель, хранительница устной истории, живая газета и пропагандистский рупор в одном лице.

— Она редко сюда заходит… — продолжил Тоё, спрятав свой голос в карман шепота. — Раз в несколько лет. Отец говорил, что когда она пела прошлый раз, даже плакали самые суровые мужики, у которых слёз отродясь не видели. У неё… голос не от мира сего. И знает она всё. Про то, что творится в Киото, в замках, на больших дорогах… Всё.

В этот момент Каэдэ остановилась прямо под одним из парящих карпов, того, что был окрашен в синие и золотые тона. Подняла лицо к небу, и лунный свет, прорываясь сквозь бумажные крылья, упал на неё, озарив тонкие, изысканные черты, высветив бледную, почти фарфоровую кожу. Что-то в моей груди сжалось, как кулак, апотом распахнулось с такой силой, что я едва не потерял дыхание…

По меньшей мере это было странно… Я видел красивых женщин и в прошлой жизни — на экранах многометровых телевизоров, на светских раутах под хрустальными люстрами, в рекламе, доведшей идеал до стерильного глянца. Но это было нечто иное. Это была та самая точка равновесия, которую ищут мастера дзэн в пустом круге, а поэты — в последней строке хайку. Её поза, само молчание, её занимавшее, даже воздух вокруг — всё складывалось в завершённую, абсолютную форму. В живую мандалу. В картину, нарисованную на самой ткани реальности, и потому она дышала, переливалась и была совершенна в каждое отдельное мгновение. Как будто она была воплощением этой ночи, этого древнего праздника, этой мудрой жестокой и прекрасной Японии. Она была песней, которую ещё не спели. Но которую все очень хотели спеть…

Любовь с первого взгляда? Я всегда считал это литературной выдумкой, красивой метафорой для вожделения, усугублённого одиночеством и романтическими галлюцинациями. Химией, не более.

Но сейчас, глядя на неё, я понимал, что ошибался. Это было возможно. Потому что это было не только про внешность или химию. Это было про узнавание души. Как будто какая-то часть меня, спавшая, забытая или потерянная при переходе через бездну времени, вдруг увидела своё отражение в другом человеке. И в этом узнавании не было никакой логики. Никаких вопросов… Была только всесокрушающая уверенность, возникшая из ниоткуда: вот она. Тот самый человечек, кого я никогда не знал, но всю жизнь искал… Та, чье отсутствие я, оказывается, не чувствовал до этого мига…

[Физиологические показатели: резкий скачок адреналина, норадреналина и дофамина. Учащение сердцебиения на 40%. Расширение зрачков. Изменение паттерна дыхания. Совокупность данных соответствует состоянию интенсивного эмоционального и эстетического возбуждения, часто обозначаемому в литературе как «влюблённость с первого взгляда». В интерфейс внесена временная метка и отметка: 'Состояние: Сильное привлечение (субъект женского пола, идентифицирован как Каэдэ, сказительница). Влияние на когнитивные функции: выше нормы.]

— Мы тут не в симс играем! — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Но интерфейс в углу зрения лишь мигнул, мягко подсветив строку с моим участившимся пульсом…

Закончив созерцание воздушного змея, девушка медленно опустила голову и посмотрела прямо на меня. Наши глаза встретились через толпу, через мерцание огня, через десятки шагов, залитых лунным светом, и она снисходительно улыбнулась. Потом отвела взгляд, обратив его к Кэнсукэ, который уже спешил к ней, что-то говоря себе под нос.

Мое сердце ёкнуло, как струна, задетая пальцем.

В этот момент Кэнсукэ, проводив её к почётному месту у костра, поднял руки, призывая к тишине.

— Друзья! Соседи! Духи гор и рек снизошли к нашему огню! Луна-блюдце светит ярко, урожай собран, и мы живы! Пришло время не только есть, пить и веселиться! Пришло время слушать! Нам выпала великая честь — сегодня с нами Каэдэ, чей голос знают далеко за пределами нашей долины! Она принесла нам песни — старые, как эти горы, и новые, как утренняя роса! Давайте же попросим её!

Толпа одобрительно загудела с почтительным трепетом. Люди расселись на принесённых циновках, образовав широкий круг. Я остался стоять у своей ивы, не в силах оторвать глаз от центра этого круга.

Девушка изящно вспорхнула на небольшое возвышение, сняла со спины футляр и неторопливо открыла его. Оттуда она извлекла биву — лютню с длинным, изогнутым грифом и четырьмя толстыми «шёлковыми» струнами. Инструмент выглядел старым и дорогим; дерево корпуса было тёмным от времени, но в ее руках оно сверкало игривым солнечным зайчиком, готовым рассказать новую историю.

Каэдэ не спеша, с закрытыми глазами, настроила струны, пробежав по ним подушечками пальцев. Звук был тихим и чистым, похожим на падение капель в глубокий колодец — одиноким и полным ожидания. Потом она открыла глаза, обвела взглядом собравшихся, и её взгляд на мгновение снова задержался на мне…

А затем струна дрогнула, бива ожила, превратившись в послушное продолжение её пальцев — и песня полилась.

Конечно, о ее голосе ходили легенды, но ни одна не могла передать сути. Он был низким, бархатным и насыщенным, как старое вино, но когда она брала высокие ноты, в нём появлялась хрустальная ясность. Этот голос ткал пространство вокруг, нить за нитью, создавая из воздуха невидимый гобелен. Каждое слово было отчеканено с ювелирной точностью, каждый звук находил своё место в мелодии, которую её правая рука извлекала из струн, будто и не касалась их.

Каэдэ пела тихо, но эта тишь была слышна на краю света, у самого темного моря. Песня была старой, как камни в русле реки, — «Повесть о доме Тайра». О битвах, о славе, о предательстве и любви, что сильнее смерти.

Это было высокое искусство, граничащее с магией. В канонический текст девушка вплетала намёки, аллегории, которые висели в воздухе, как запах грозы. Имя давно забытого полководца звучало так, что невольно вспоминался железный Нобунага; описание придворного интригана отзывалось эхом сегодняшних шёпотов об интригах местных даймё. Она пела о прошлом, но все слышали в этом зеркало настоящего. Она держала толпу на ладони, и каждый замирал, боясь пропустить хоть слово.

[Анализ: субъект «Каэдэ» представляет собой уникальный информационный и социальный ресурс высшего порядка. Её репертуар, манера подачи, маршруты перемещения и уровень доступа к информации указывают на высокий интеллект, блестящее образование (вероятно, дочь обедневшего самурая-интеллектуала, бунси) и, с вероятностью 67%, связи с определёнными политическими кругами или кланами. Установление контакта может предоставить бесценный доступ к стратегической информации о настроениях в регионе, передвижениях войск, интригах кланов, слабых местах местных правителей. Рекомендую использовать возникшее эмоциональное притяжение для установления доверительных отношений и последующего вербовки или заключения союза.]

На этот раз я даже не стал спорить. Она была права. Каэдэ была не просто певицей — она была летописью, разведчиком, мастером мягкой силы. И её интерес ко мне… вряд ли был случайным.

Но в тот миг, под чарующие звуки её бивы, мне было плевать на стратегии и расчёты. Я хотел только слушать. Смотреть на её лицо, озарённое отблесками пламени и холодным светом луны. Мне чертовски нравилось чувствовать эту странную щемящую нежность, возникшую из ниоткуда.

Но в какой-то момент песня закончилась. Последняя нота повисла в воздухе, задрожала и растаяла, оставив после себя звонкую пустоту. Потом мужчины долго кланялись, сидя на циновках, а женщины вытирали слёзы краем рукава. Это было лучше любых аплодисментов…

Каэдэ ответила вежливым поклоном, положила биву обратно в футляр и сошла с возвышения. К ней тут же устремились влиятельные старики селения, но её взгляд уже искал кого-то в толпе. И снова нашёл меня…

Я сделал шаг вперёд из тени ивы, собираясь с духом, чтобы подойти. Хотя бы поздороваться. Или сказать… что? «Вы прекрасно пели»? Это звучало бы жалко и банально. Но я должен был что-то сказать. Должен был услышать её обычный голос…

Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

С западной стороны деревни, от главных ворот, донёсся громкий оклик часового. Потом послышался скрип и стук открывающихся тяжёлых створок.

На праздничную площадь, грубо нарушая завораживающую идиллию, въехала группа всадников.

Шестеро мужчин сидели в седлах с той небрежной уверенностью, которая даётся только тем, кто провёл в седле половину жизни. Их доспехи были в полном порядке, пластины чисты, а шнуровка крепка. На бёдрах висели катаны в простых, но качественных ножнах сая, за спинами у каждого располагались длинные луки юми в кожаных чехлах. Лица под простыми коническими дзингаса были скупы на эмоции, но во взглядах читалась привычная власть и лёгкая усталость от долгой дороги и постоянной бдительности.

Во главе ехал мужчина лет сорока, может, чуть больше. Его лицо было узким, с острым хищным носом и тонкими губами. Бороды он не носил. Ей он предпочитал аккуратные подстриженные усы.

Его взгляд сразу же обшарил площадь, задержавшись на костре с лёгким пренебрежением, на толпе — с привычной оценкой ресурса, на парящих змеях — с едва уловимой снисходительной усмешкой, и наконец — на мне. И зацепился. Намеренно. Как рыболовный крючок…

Кэнсукэ, побледнев, но сохраняя достоинство, поспешил навстречу, низко кланяясь.

— Добро пожаловать, уважаемые господа! Неожиданная, но великая честь для нашей скромной деревни! Присоединяйтесь к нашему празднику, отдохните с дороги, согрейтесь у нашего огня…

— Староста Кэнсукэ. — холодно сказал незнакомец. — Мы не за отдыхом. Мы из Центра. От имени Совета Старейшин Ига.

По толпе пронёсся сдержанный тревожный ропот, будто ветер прошелестел по сухой траве. «Совет Старейшин Ига» — это была реальная, земная власть в раздробленной, но гордой и независимой провинции. Не такой всесокрушающий, как железная хватка Оды Нобунаги с запада, но для этой глухой долины, для этой деревушки — почти небожители. Их слово было законом, а гнев — приговором.

— Чем можем служить, почтенные? — спросил Кэнсукэ, и в его голосе появилась лёгкая дрожь.

Всадник, не спеша, слез с коня, бросил поводья одному из своих людей. Он был невысок, но казался крупнее из-за широких плеч и прямой осанки.

— Ходят слухи, — начал он, медленно обводя взглядом замолкшую площадь. — По долинам. По горным тропам. От хижины к хижине. Говорят, что в Танимуре появился необычный защитник. Юнец с лицом нашей земли, но с глазами цвета зимнего неба, когда оно чистое и холодное, перед самым снегом. Говорят, он один, с посохом да ножом, обратил в бегство целую банду головорезов. Говорят, он убивает, как демон с гор, а лечит, как милосердный бодхисаттва. -глаза незнакомца упёрлись в меня и надавили… — Его уже прозвали Аои-Хохо-кэмури…Синеглазым Дымом-Призраком. Или просто Аои-мэ — Синие Глаза. Слухи разнятся.

Я продолжал держать его взгляд. Внутри всё похолодело и заострилось, как клинок, вынутый из ножен в морозную ночь. Настоящие игроки выходили на поле. Тень большой политики наконец-то дотянулась и до этой тихой долины.

— Он здесь, — тихо сказал Кэнсукэ, кивнув в мою сторону.

Все взгляды коснулись моего лица.

Всадник — его звали, как я позже узнал, Тадзима Масато — медленно, не спуская с меня глаз, подошёл ближе. Его люди остались с лошадьми, но их руки лежали на рукоятях мечей, просто так — на всякий случай.

— Так вот он какой… — сказал Тадзима, оглядывая меня с ног до головы, как коня на ярмарке. — Молод. Очень молод. И правда… глаза. Как два куска льда, выточенных в глубине гор. Ты и есть тот, кто в одиночку расправился с Кикка-ити?

— Не в одиночку… И да… Я защищал деревню, — ответил я просто без тени заискивания или вызова.

— Защищал… — он усмехнулся. — Интересная защита. Рассказывают, что после боя, когда банда уже бежала, ты добил троих. Бегущих. Безоружных, кажется. Это не защита, юноша. Это жестокость. Или месть. Или… что-то ещё.

В груди заныла старая рана стыда. Я почувствовал на себе взгляд Каэдэ.

— Это была ошибка, — сказал я. — Момент слабости и язык тьмы. И я не горжусь этим.

Тадзима внимательно посмотрел на меня, будто искал ложь в блеске моих глаз.

— Ошибка… — повторил он задумчиво. — Возможно. Но факт остаётся фактом. Ты силён. Или удачлив. И ты здесь. Совету нужны сильные люди! Провинции Ига, которая смотрит на запад и видит растущую тень Орла, нужны сильные люди! Особенно сейчас. Особенно такие, которые не боятся испачкать руки!

Масато оглянулся на своих людей.

— Мы пришли проверить слухи. И… сделать предложение. Ты можешь быть полезен не только этой деревне. Ты можешь служить Ига. Стать одним из нас. Дзи-самураем. С именем, с наделом земли, может, с небольшой командой. Со статусом, который даёт право носить фамилию и оружие не по милости старосты, а по праву. Это больше, чем жизнь простого яккэнина. Это целый путь! И это большая честь!

В голове у меня тут же, без малейшей задержки, вспыхнул голос Нейры:

[Сканирование угрозы завершено. Тадзима Масато: возраст 38–42. Физическое состояние: отличное, пик формы. Признаки множества старых травм — перелом левой ключицы, разрывы связок правого колена. Стиль ношения оружия, походка, распределение мышечной массы указывают на опытного практика школы Катори Синто-рю или её прямого аналога. Уровень угрозы в смертельной дуэли: высокий. Однако в условиях учебного поединка на боккэнах ваше текущее физическое превосходство (сила +4, ловкость +3 относительно его пика), знание его уязвимых мест (хромота на левую ногу, заметная по асимметрии в стойке) и тактическое преимущество дают вам вероятность победы в79.1%. Не отказывайтесь. Это прямой и быстрый путь к повышению социального статуса до уровня дзи-самурая. Идеальное соответствие протоколу «Сёгун», этап 1.]

В горле пересохло. Всё так гладко илогично у неё выходило. Поединок. Победа. Статус. Власть…

Но мои глаза искали Каэдэ. Она стояла в стороне, рядом с женщинами, и наблюдала. Как будто она ждала, чем закончится эта сцена. Ждала увидеть, что я сделаю.

Тадзима тем временем кивнул про себя, будто что-то понял…

— Но прежде чем говорить о службе и земле. — сказал он. — Нужно понять, что ты из себя представляешь на самом деле. Слухи — они для старух у очага и для торговцев в дороге. Меч — вот что говорит правду воину. — Масато положил правую руку на рукоять своей катаны. — Осмелишься скрестить клинки в учебном поединке на боккэнах? Здесь и сейчас. Чтобы все видели.

Кэнсукэ побледнел ещё больше. Даже парни, державшие верёвки от воздушных змеев, обернулись, и бумажные карпы на мгновение закачались, потеряв напор ветра.

— Нельзя отказываться, — тут же парировала Нейра. — Отказ будет однозначно воспринят как слабость, трусость или неуважение к Совету и к сословию самураев. Это мгновенно снизит ваш авторитет в общине на 60% и сделает предложение о статусе дзи-самурая неактуальным. Примите вызов. Я буду координировать ваши действия, давать тактические подсказки. Вероятность благоприятного исхода — очень высока…

— Хорошо… Я согласен! — бросил я мечнику. — Сразимся на боккэнах.

Короткая улыбка тронула тонкие губы Тадзимы. Он снял свой дзингаса, передал его одному из своих людей, расстегнул пояс с катаной и коротким вакидзаси, бережно отдал их.

— Принесите два тренировочных меча. — приказал он, не отводя от меня взгляда. — И расчистите нам место.

Кто-то из деревенских бросился выполнять. Площадь вокруг костра быстро расчистили, отодвинули циновки, образовав ровный круг метров десять в диаметре. Люди встали по краям.

Я снял своё синее кимоно и остался в простой рубахе дзюбан. Сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь найти внутри ту самую «тихую комнату», которой меня учил Нобуру.

Затем мне принесли боккэн. Я взял его, ощутил знакомую тяжесть и баланс. Сделал несколько пробных плавных взмахов, привыкая к весу и инерции. Движения были не совсем классическими — в них читалась школа Нобуру, плавная и круговя, но и что-то угловатое, резкое, от другого времени.

Тадзима взял свой меч. Он стоял в классической, отточенной годами стойке, хасо-но камаэ, меч поднят над головой. Его поза была безупречна.

— Начинаем? — спросил он. — Порадуем жителей деревни?

Я молча принял стойку: что-то среднее, более низкое, с мечом, вытянутым вперёд на уровне груди, левая нога слегка впереди. Это была стойка, родившаяся из спаррингов с голограммой и уроков Нобуру, стойка, которая позволяла быстро атаковать и так же быстро отступать.

Над нами в лунном небе тихо и величественно проплывали бумажные карпы и драконы. Лунный свет лился сквозь их расписные бока, и они казались призраками, наблюдавшими за поединком людей с высоты с холодным безразличием вечности.

Тадзима сделал первый шаг…

А я шагнул навстречу…