Сегун I

Глава 12

"И клинок и чай —

Дрожит на ладони рука…

Вечерний туман."

Автор неизвестен.

Я метнулся вперед. Земля мягко приняла подошву и отозвалась упругой волной, поднявшейся в колено, будто живой ток. Я проскользил на инерции, как водица — по стеклу, сместив центр тяжести в нужное русло.

Мой боккэн прочертил в воздухе короткую резкую дугу, гадюкой устремившись в солнечное сплетение противника.

Тадзима отреагировал с пугающей непринужденностью барса. Он развернул своё тело вокруг оси, позволив моему клинку пройти в сантиметре от складок его хаори. Его собственный меч сошел с высокой позиции плавным ленивым движением. Дерево встретилось с деревом: вибрация приятной колючкой пробежалась по моим пальцам.

Я отскочил, перестроив стойку. Сердце билось ровно и гулко, как барабан у наступающей армии Кутузова…

В уголке зрения, там, где темнота сгущалась под кроной старой ивы, возникло свечение. Беззвучное и зеленоватое. Оно сложилось в контур — мои плечи, мой подбородок, мои холодные синие глаза. Голографический двойник. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с лёгкой отстранённой усмешкой.

— Начинаешь неплохо, — прозвучал в голове его высокомерный тон. — Дистанция выдержана. Его реакция — 0.18 секунды. Быстрее среднего для его возраста и травм. Помни про левое колено. Он бережёт его, переносит вес на правую ногу в 78% движений. Это дверь к его поражению.

— Не вмешивайся, душнила… — мысленно прошипел я, кружа вокруг Тадзимы. — Это мой бой.

Двойник прижал ладонь ко рту и ехидно рассмеялся.

— Посмотрим… Покажи достойный поединок. Докажи, что можешь обойтись без моих расчётов. Тогда… возможно, я просто буду зрителем. Но если проиграешь из- за глупой гордости… Мне придется их всех убить… Репутация, понимаешь ли…

Мысль оборвалась, повиснув тухлой угрозой в тишине моего черепа.

Я сжал зубы до хруста. Праведная злоба на эту цифровую стерву поднялась из желудка. Больше всего мне сейчас хотелось сразиться с Нейрой… Но этот запал перекочевал в поединок с Тадзимой.

Я усилил натиск серией коротких хлёстких атак — комбинацией, которой научил меня Нобуру. Удар по руке (котэ), мгновенный переход в укол в горло (цуки), низкая подсечка по опорной ноге (аси — барай). Каждое движение было точным и филигранным, словно я рисовал клинком иероглифы на влажном воздухе.

Тадзима парировал, отступал, снова парировал. Он старался сохранять хладнокровие, но в его глазах то и дело вспыхивали искры изумлённого уважения. Он не ожидал такой текучести, такого слияния силы и хрупкости от юного противника. И действительно… Моя техника была странной: в ней читалась классическая школа, но она была изломанной, словно отражалась в треснувшем зеркале. Плавные круги соседствовали с резкими, угловатыми тычками, низкие стойки сменялись высокими прыжками.

Потихоньку Масато начал брать инициативу и переходить в атаку. Его резкие взмахи потяжелели и стали более основательными. Каждый удар его боккэна нёс в себе вес традиции, вес долгих лет муштры и уверенности в том, что правильный клин ломает любую хитрость.

Его меч пронесся над моей головой, я ушёл в присед, почувствовав, как ветер от удара шевелит волосы на макушке.

Затем Тадзима перешел в горизонтальную рубку. Я отпрыгнул назад, пятки врезались в утоптанную землю.

Он прикусил язык и сделал длинный и смертоносный выпад: кончик его боккэна пулей устремился к моему глазу. Я отбил клинок вверх, использовав его же инерцию, и контратаковал рукоятью в переносицу.

Воин уклонился, откинув назад голову, и нашёл момент для ответа. Его боккэн описал широкую дугу и обрушился на моё левое плечо. Я едва успел подставить клинок для блока.

Боль взорвалась в суставе, побежала вниз по руке. Язык дерева впился в мышцы, грозя раздробить кость. И это было сильно! Я зарычал сквозь зубы… Тадзима надавил на клинок — я подался под давлением, едва удерживаясь на ногах.

В толпе ахнули. Кто- то вскрикнул… Какие впечатлительные…

— Смещение центра тяжести! — холодно прозвучал голос двойника в голове. — Он использовал твою контратаку, чтобы занять позицию. Его вес сейчас на правой ноге. Левое колено развёрнуто наружу и уязвимо. Хорошая атака в голень — и дело в шляпе! Не медли…

Я проигнорировал подсказку и вместо этого ослабил блок, позволив клинку Масато соскользнуть вниз по моему. Используя эту краткую потерю сопротивления, я рванулся вперед и врезался в него плечом, как тараном. Мы сошлись в клубке рук, ног, скрещённых клинков. Горячее дыхание Тадзимы ударило мне в лицо.

Мы перешли в реальность ближнего боя, где мечи были бесполезны…

Я отпустил свой боккэн, позволив ему упасть на землю… Этого явно никто не ожидал. Затем левой рукой я обхватил Тадзиму за пояс и нанес молниеносный удар ребром ладони в основание его шеи. Он взвыл, пытаясь вырваться. Я пропустил его попытку ударить меня головой, уйдя вбок, и нанёс два коротких, взрывных удара кулаком в рёбра — точно в межрёберные промежутки.

Масато закашлялся, его хватка ослабла.

Я сделал стремительный шаг назад, создав дистанцию в пол- аршина, и, используя инерцию своего же отхода, развернулся всем телом.

Вертушка, закрученная по широкой размашистой траектории прошла мимо его блока и всей своей силой врезалась ему в грудь, чуть левее центра.

Раздался звук, похожий на тяжелое падение бревна оземь. Воздух вырвался из лёгких противника… Тадзима оторвался от земли и на мгновение повис в воздухе, его глаза расширились от неожиданности, а затем гравитация забрала своё. Он рухнул на спину, ударившись о землю так, что пыль поднялась облаком.

Тут же, не теряя ни секунды, я поднял с земли свой боккэн, и, прежде чем он успел отдышаться, приставил закруглённый кончик тренировочного меча к его горлу. Аккуратно. Чётко. Над кадыком…

В небе по- прежнему парили бумажные карпы и драконы. Люди вокруг стояли, как вкопанные… Никто не мог поверить в увиденное. Удалой малец только что одолел на их глазах опытного воина…

Я же не мог сказать, что эта победа далась мне легко. Я стоял над Тадзимой и тяжело дышал. Пот струился по вискам. Левое плечо горело огнём, но я держал клинок неподвижно.

В углу зрения двойник медленно, почти нехотя, кивнул.

— Эффектно. Рискованно. Глупо. Ты использовал приёмы, которых здесь не знают. Это вызовет вопросы. Но… победа есть победа. Шанс был 79.1%. Ты уложился в рамки. Молодец.

Мысленно, со всей силой, я послал его туда, куда даже солнечный свет не доходит. И почувствовал лёгкую пьянящую эйфорию. Она поднялась из живота, согрела грудь, заставила губы дрогнуть в улыбке, которую я сразу же погасил.

Я победил сам. Без её тотального контроля. Пусть и использовал её подсказки. Но последний удар… он был моим…

Тадзима лежал на земле и какое — то время даже не пытался подняться. Он просто неверящим взглядом смотрел на звездное полотно неба, на проплывающих бумажных карпов, и пытался успокоить дыхание…

А когда ему это удалось, он вдруг искренне рассмеялся.

Смех прокатился по площади и весенним ручьем смыл всё напряжение, царившее в воздухе.

— Ха! — выдохнул он, и его смех надорвался в покашливании. Он приподнялся на локтях, игнорируя мой боккэн у горла. — Ха- ха- ха! А ты… ты хорош! Вот так поворот! Ловко! Проклятый горный дух, да ты настоящий мастер!

Его люди, до этого замершие как статуи, слегка пошевелились. На их лицах было отчетливо видно изумление, смешанное с грубым восхищением.

Масато с усилием перекатился на бок, откашлялся, и начал подниматься, отталкиваясь от земли ладонью. Я, движимый импульсом мира, протянул ему руку.

Его боккэн легко, но ощутимо щёлкнул по моему запястью.

— Оставь, юноша, — произнес он, и смех угас на его лице, уступив место суровой маске достоинства. — Поражение — это одна чаша. Унижение — другая. Не подливай из второй в первую. Позволь мне испить свою до дна без посторонней помощи.

Он поднялся и стряхнул пыль с плеч. Его движения были медленными, полными глубинного переосмысления.

Я же совершил то, что требовал ритуал этого мира: лёгкий, но безупречный поклон из поясницы.

— Встреча с вашим мастерством стала для меня высочайшей честью. — сказал я, и это было сказано без притворства. Он заставил меня выложиться на полную. — Меня зовут Кин Игараси.

— Кин… Игараси, — произнес он, пробуя слог за слогом, как гурман пробует редкое блюдо. — Ты и вправду блестишь, парень… Это имя с историей и с нелегким грузом, и оно подходит тебе. Я же — Масато Тадзима. Глаза и меч Совета Старейшин Ига для этих долин. — Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до одного шага. — И знаешь что, Золото, побывавшее в штормах? Такие, как ты, не должны ржаветь на окраинах. Твоё место — в горниле битвы.

Он повернул голову, бросив взгляд на толпу, на соломенные крыши, на горы, чёрным частоколом вставшие на краю мира.

— Здесь ты — диковинка и местное божество для крестьян. А там… — он кивнул куда- то на северо- восток. — Ты сможешь стать клинком, дланью и громким голосом. Совет стареет. И ему нужна новая кровь, именно та, что видит мир под иным углом…

Тадзима перевел взгляд на своих людей, а потом вновь взглянул на меня, слегка сощурившись.

— Пойдем с нами. Ты получишь надел, способный прокормить десяток семей. Получишь статус дзи- самурая — воина с именем, с правом на фамилию, с местом у огня во время совета. Ты получишь своих людей, закалённых в стычках. Получишь возможность формировать судьбу этой земли. Это больше, чем жизнь, юноша. Это предназначение!

Его слова повисли в воздухе, как перезрелые плоды с ядовитого дерева.

Я снова поклонился. Но на этот раз поглубже, скрыв лицо, купив драгоценные мгновения для раздумий.

— Ваше предложение, Тадзима- сама, — честь, от которой земля уходит из- под ног у горного отшельника, — начал я, тщательно подбирая слова. — Оно падает на почву, ещё не вспаханную для таких семян. Позвольте… позвольте этой почве осесть. Позвольте мне обдумать ваш дар, как обдумывают путь через знакомый перевал.

Масато практически ничем не выдал свое разочарование… В уголках его глаз зашевелились крошечные тени неудовольствия, будто портрет на слегка помятом свитке. Его люди, стоявшие сзади монолитной стеной, переглянулись. Один, тот, что был помоложе, едва слышно щёлкнул языком.

— Обдумать… — протянул Тадзима. — Время — это роскошь, доступная лишь тем, кто уверен в своей безопасности, парень… Волк, который медлит у входа в логово, остаётся с пустым брюхом. Или сам становится шкурой на полу. — Он бросил взгляд на замершего старосту. — Однако… Совет ценит волю. Навязывать путь тому, кто может стать столпом, — глупость. Мы завершим дела здесь, проверим окрестные деревни, а затем вернемся за твоим ответом.

— Благодарю. — сказал я. Тадзима только что даровал мне передышку, и это дорогого стоило…

Масато кивнул, резко развернулся на каблуке, и его хаори взметнулось тёмным крылом. Он направился к Кэнсукэ, который стоял в позе чиновника, ожидающего порки от вышестоящего начальства.

— Староста, — голос Тадзимы вновь стал гладким и безличным, как отполированная поверхность меча. — Мне нужны отчёты по осеннему сбору и списки потерь после последних беспорядков, а также планы по укреплению частокола к зиме. И хотелось бы еще учесть текущие запасы продовольствия. Пройдемте в ваш дом. Не будем лишать людей праздника…

Кэнсукэ закивал, засуетился, его лицо стало маской почтительности, под которой пряталась вековая усталость пахаря.

— Конечно, почтенные господа, сию минуту, прошу извинить за беспорядок и скудость…

Он бросил на меня быстрый, сложный взгляд и повёл высоких гостей прочь, в тёмные провалы между домами. Толпа расступилась перед ними, как колосья перед серпом, а потом хлынула ко мне…

Одобрительное гудение, возгласы, сдавленные восклицания — всё это смешалось в звук, похожий на ветер в бамбуковой роще, который нарастает, наполняя всё пространство в округе.

Первым подошёл Тоё, сын рыбака. Его лицо сияло, как отполированная медная монета в лунном свете.

— Кин- сама! Это было… невероятно! Я никогда не видел ничего подобного! Ты сражался, как бог, а потом — бац! И он на земле!

За ним потянулись другие мужчины. Каждый норовил хлопнуть меня по плечу и сказать доброе слово. Женщины, те самые, что шили мне кимоно, смущённо улыбались, пряча лица в рукава, как птицы прячут клюв под крыло. Дети, те самые мальчишки и девчонки, что помогали раскрашивать змеев, визжали от восторга, бегая вокруг меня, как щенки вокруг большого пса.

— Наш демон с синими глазами победил! — закричал один из них, мальчуган лет семи, с разбитой коленкой и озорными глазами, полными звёзд. — Видал? Видал, как он его шваркнул?

— Наш демон победил! — подхватили другие, и крик стал песней, наивной и чистой, как родниковая вода.

Я не мог сдержать улыбку. Она сама вырвалась наружу, как первый луч солнца из- за горы. Я кланялся в ответ на поклоны, кивал, говорил короткие слова благодарности, которые терялись в общем гуле, а сам искал взглядом Каэдэ…

И найти ее было несложно. Она выделялась, как роза на снегу, как дуновение зимнего ветра в душной комнате…

Девушка стояла чуть в стороне, у самого края света от догорающего костра, и казалась мне моим лучшим сновидением. Луна сделала её серебряным призраком. Её кимоно цвета индиго было темнее ночного неба и глубже, чем воды горного озера. Ткань струилась тяжёлым шёлком, повторяя каждый изгиб её тела с неприличной точностью.

Она была подобна незаконченной строке хайку — лаконичной, полной недосказанности и совершенной в своей незавершённости. Каэдэ еле- заметно улыбалась…

Ее губы были чётко очерчены, будто их контур выводил каллиграф в момент своей абсолютной концентрации. Цвет их был приглушённым, как лепесток старой розы или вишни, забытой на ветке после сезона.

Дыхание застряло у меня в горле…

Я извинился перед стариком, который что- то говорил мне о технике удара (его слова были как жужжание мухи за стеклом), и медленно, будто плыл против течения, направился к ней.

Толпа почтительно расступилась. Даже дети притихли, почувствовав изменение атмосферы.

Я остановился в двух шагах от Каэдэ. Ближе, чем допускал строгий этикет. Но дальше, чем хотело моё сердце.

Её взгляд был подобен воде из горного источника… Он струился по чертам моего лица, смывая пыль бравады и пот усилия, обнажая контуры чего- то более древнего и изношенного, что лежало под тонким слоем юности. В этой воде отражалось то, что я пытался утопить.

— Так, значит, слухи не врут. — начала она своим мелодичным голосом. — Вы и есть тот самый славный и… крайне жестокий воин. Тот, что обратил в бегство банду головорезов Кикка — ити при нападении на Танимуру. Тот, кто убивал уже бегущих…

При всём при этом в её словах не было ни капли осуждения… И как это у нее так получалось?

Я склонил голову в глубоком поклоне до земли.

— Увы… — сказал я искренне. — Но это действительно я. И то, что произошло тогда… это пятно на моей чести, которое не смоет ни одна победа. Я не горжусь этим. Я стыжусь.

Она внимательно посмотрела на меня. Её губы, похожие на лепесток пиона, слегка дрогнули, тронутые тенью непонятной эмоции.

— Стыд… — повторила она задумчиво, растягивая слово, как тянут за концы шёлковую нить. — это роса на листьях после грозы. Она говорит, что буря была. Что сила обрушилась. Но она же и питает цветы. Без стыда… жестокость становится ремеслом. А ремесло — скучным и однообразным.

Она сделала паузу, её взгляд — тёплый и тяжёлый, как летний воздух перед дождём, — скользнул к моему левому плечу, где ткань рубахи была темнее от пропотевшего пота и, возможно, проступившей крови. Где — то я все — таки поцарапался…

— Вы ранены, — констатировала она.

— Ушиб. Ничего серьёзного.

— Ушиб, который мог бы стать переломом, если бы ваш противник был чуть помоложе или чуть злее, — мягко поправила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка заботы. — Победа, добытая такой ценой… она горьковата на вкус, не правда ли? Как перестоявшийся чай. Сила есть, но изящество утрачено.

Я не нашёлся, что ответить на это…

— Воздух этой ночью… — сказала она вдруг, и в её голосе появились лёгкие музыкальные нотки, будто она уже пробовала эти слова на мелодию. — Полон истории и пороха. Сегодня вы сражались на боккэнах, но и вы же предложили деревне красоту, Кин Игараси. Бумажных духов в небе. А что можете предложить мне? Я бы не отказалась от чашки чая, например. Хочется поговорить о чём — то, что не имеет отношения к боям, советам старейшин и весу власти.

Под сердцем ёкнуло…

Но прежде чем я успел открыть рот, в голове, словно назойливая оса, зажужжал знакомый богопротивный голос.

[Внимание. Социальный протокол. Сэй, даже будучи маргинальной и странствующей, — фигура уважаемая. Её репутация — её единственный капитал, инструмент и оружие. Войти в дом одинокого мужчины, пусть и под предлогом чаепития, без сторонних свидетелей — наложит на неё тень распутницы, «аруки- моно» (бродяжки, доступной женщины). Это унизит её в глазах общины, скомпрометирует её статус и разрушит её влияние. Отказ — оскорбит её. Ты должен предложить нейтральных свидетелей. Идеально — пожилую, уважаемую женщину, чьё присутствие будет служить и защитой, и одобрением.]

Мне стало неловко. Я смотрел на её лицо, на её спокойные, ждущие глаза, и мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила всю эту дурацкую эпоху с её дурацкими, удушающими правилами.

И в этот самый момент, будто подслушав мои мысли, из- за спин собравшихся, оттуда, где пахло жареными каштанами и дымом, появилась знакомая сгорбленная фигура.

Старая Митико, жена гончара, шла к нам, опираясь на посох из корявого дуба, но походка её была твёрдой и решительной. В её маленьких глубоко посаженных глазах, светилась хитрая, всё понимающая искорка.

— Ой, ой, ой, — протянула она, подходя к нам. — Молодё-ё-ёжь! Побегал, победил, вспотел, и сразу на ум чаёк пришёл. Хорошо это. Ума много не надо… А старухе Митико разве не предложишь? А? У меня спина болит, будто на неё мешок с камнями уронили, ноги ноют, предвещая дождь, а вид у вас такой, будто вы про самый интересный на свете разговор только что договорились. Не прогоните старуху, а? Я тихонько в уголочке посижу. Чайку попью, тёплого. Послушаю, о чём умные да красивые люди беседуют. Для моей старой, дырявой головы — лучшая музыка. Лучше любой бивы, не в обиду сказано, Каэдэ — сама.

Митико подмигнула мне с видом, будто только что провернула гениальную аферу.

Каэдэ же ни капли не смутилась. Она склонила голову в сторону Митико, и этот поклон был исполнен неподдельного уважения.

— Митико — баасан, было бы честью для нас, если бы вы составили нам компанию. Ваши рассказы о глине, об огне и о том, как уговорить упрямый горшок принять правильную форму, куда интереснее любой придворной болтовни о погоде и стихах.

Старуха довольно фыркнула, и морщины вокруг её глаз сложились в добрый лукавый узор.

— Ну вот, видишь, парень? — сказала она мне, тыча посохом в мою сторону. — Умная девушка. Знает толк во всём. Знает, с кем сидеть, чтобы и честь была цела, и разум обогатился. Ну что, проводишь нас к своему дому, хозяин? А то я, честно говоря, на ногах еле стою. Праздник- то праздником, а кости старые.

Я тяжело вздохнул. Весь этот мир, вся эта жизнь была одним большим сложным и бесконечно утомительным театром, где у каждого была своя прописанная роль, и малейшее отступление от текста грозило не просто непониманием, а крахом, изгнанием или смертью. Мне отчаянно хотелось побыть с ней наедине. Услышать её обычный, не поставленный для песни голос. Узнать, о чём она думает, когда не поёт о битвах, предательствах и утраченной любви. Увидеть, как она улыбается, когда не чувствует на себе взглядов сотен людей.

Но это было невозможно. Не здесь. Не сейчас. Возможно, никогда.

И всё же… она сама предложила мне вместе попить чаю. Она, зная все правила, зная цену, захотела прийти. Со старой Митико в качестве живого щита, почётного караула и свидетеля, но она захотела. Это что — то да значило. Хотя нет… Это значило всё…

Я улыбнулся. Каэдэ сдержанно улыбнулась в ответ.

— Что ж, — сказал я, делая широкий, приглашающий жест рукой в сторону тропинки, ведущей от площади к моей хижине на отшибе. — Пойдёмте со мной. Я проведу вас к моему скромному жилищу. Чай, правда, будет самый простой. Без изысков и утончённости.

— Самый простой чай, — сказала Каэдэ, делая первый шаг, и её кимоно зашелестело, как листья на ночном ветру, — часто бывает самым честным. В нём слышен вкус земли и ветра. Как и в самом простом разговоре, в нём иногда слышен голос правды. А правда, Кин Игараси, — она посмотрела на меня прямо, — штука куда более редкая и ценная, чем любое мастерство владения мечом…