Сегун I

Глава 10

"Наша жизнь —

что созерцанье цветов

над бездной ада."

Кобаяси Исса

Рассвет тихой трелью проник в комнату…

Далёкий, жидкий крик петуха пронзил спящую долину веселыми нотами. Потом уха коснулся робкий шелест листвы за окном, будто сама земля вздохнула, перевернувшись под тонким одеялом осени. И только потом, через щель в ставне, пробился первый луч. Длинный, пыльный, полный медленно танцующих частиц. Он лег на моё лицо, и я понял, что не спал.

За эту ночь гуляка-сон так и не пришёл ко мне… Он кружил где-то на пороге, пугливый зверёк, но стоило закрыть глаза, как внутри черепа начинал тикать гребанный метроном Нейры.

Отзвук её размышлений меня по-настоящему пугал. Я боялся, что сойду с ума… И, несмотря на то, что контроль над телом ко мне вернулся, меня не покидало чувство, будто кто-то только что отпустил мои вожжи, а я позабыл, как держать их своими руками.

Но даже в этом липком замешательстве в моей голове зрело простое и верное решение…

Я не останусь.

Я не стану их талисманом. Не стану живым щитом, в которого вселился демон. Я не дам Нейре прятаться за частоколом этой деревни и растить свои корни в их страхе. Я уйду назад, в горы. Туда, где единственный шум — это вода и ветер. Туда, где можно бороться с призраком в тишине. Вместе с Нобуру. По крайней мере, там будут шансы для моего новоявленного пацифизма… В прошлой жизни навоевался! В этой хотелось по-другому…

Когда я сел, «ненадежное» тело отозвалось тупой болью — памятной записью о вчерашнем дне, о чужих движениях, вписанных в мои суставы. Новое кимоно лежало рядом, сложенное аккуратной тёмно-синей пластинкой. Простая грубая ткань пахла растительным закрепителем и чужой жизнью. Я нацепил ее на себя, а затем отправился к домочадцам.

Главная комната обняла меня волной уютного дыхания. Оно было соткано из ароматов сладковатого пара только что сваренного риса, едкой ноты солёных цукэмоно и тёплого, пепельного выдоха очага. Впитав эту гармонию, я разглядел в её сердцевине — низкий столик, тёмное дерево и двух мужчин, сидящих так же неподвижно, как камни в русле спокойного потока.

Нобуру и Кэнсукэ сидели за чашками чая. Тихая река их беседы робко касалась паутинки нового дня, пока я не переступил порог… В моем низком поклоне отразилось глубокое покаяние…

— Кэнсукэ-сама, — обратился я к старосте и намеренно перешел на высокопарный слог (чтобы порадовать учителя). — Благодарность моя бездонна, как ночное небо. За доверие. За кров. За хлеб на этом столе. Вы проявили уважение и милосердие, которых я… — я сглотнул, — которых я, возможно, и не заслуживаю. Я провёл ночь в раздумьях о вашем предложении и о чести стать яккэнином Танимуры…

Капли тишины повисли в воздухе, как пар над чашей.

— Но я пришёл к пониманию, что моё место…

— Мы остаёмся, Кин.

Нобурумягко перебил меня, как внезапно набежавший ветерок, захлопнувший форточку. Взгляд старого самурая был прикован к глиняной чашке, от которой поднималась тонкая струйка пара: она извивалась в воздухе, словно была душой этого чая.

Я остолбенел. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком.

— Ровно на год и один день, — продолжил он, отпивая маленький, неторопливый глоток. — Так решили горы и река. Их разговор долетел до меня сквозь сон. Уж я-то знаю…

Я стоял, не в силах пошевельнуться. Внутри всё оборвалось и застыло. Я ждал гнева. Ждал, что он встанет и уйдёт, хлопнув дверью, оставив меня наедине с моим демоном и решением, которое уже приняла за меня Нейра. Всё-таки я вчера бы предельно груб… Если бы мне такое наговорил мелкий сопляк, то я бы обязательно его бросил… Хотя бы для профилактики… Я приготовился к битве, а поле боя… вдруг исчезло.

Нобуру встретил мой взгляд. Под его веками я не увидел ни шторма, ни искры. Только глубокую грусть. И под ней скрывалась решимость человека, видящего трясину, знающего её цену, и всё же делающего шаг вперёд, потому что по ту сторону стоял его ученик.

— Сэнсэй… — начал я. — Ты не должен…

— Я разве сказал про «должен»? — Нобуру поставил чашку на стол. — Долг — это цепь, которую носят, пока не забудут, зачем она нужна. Я не остаюсь из долга, Кин. Я остаюсь потому, что вижу тень на твоей душе. И уж я то знаю, как трудно сражаться с тенью в одиночку.

Кэнсукэ, наблюдавший за нашим разговором, не скрывал облегчения. Его привычная собранность смягчилась по краям, и сквозь неё, как сквозь тонкий лёд, пробилась тихая и теплая улыбка.

— Мудрое решение, Нобору-сан! — воскликнул он, ударив ладонью по колену. — И великодушное! Деревня не забудет этой чести. Прошу, Кин-сама, раздели с нами скромную трапезу. Утро, начатое с полным желудком, часто приносит ясные мысли, подобно воде, нашедшей своё русло.

— Но я… — я попытался возразить, но Нобуру поднял руку.

— Лучше поешь, Кин. Даже воину нужны силы. Особенно тому, чья битва ведётся не на поле боя, а здесь. — он постучал пальцем у своего виска.

Мне нечего было сказать. Решение за меня приняли другие. Сначала Нейра. Теперь вот — Нобуру. Я лишь кивнул, чувствуя странный коктейль из облегчения (я не один) и новой, острой вины (я втянул его в это). Я сел, и жена Кэнсукэ, появившись бесшумно, как тень от движущегося облака, поставила передо мной миску с белым, дымящимся рисом, чашку тёмного мисо и маленькое блюдце с жёлтой маринованной редькой. Еда пахла просто, сытно, по-домашнему.

Мы ели молча, и тишина между нами была не неловкой, а созерцательной, как пауза между нотами в древней мелодии. Лишь изредка Кэнсукэ нарушал её, задавая Нобуру вопросы о травах или погоде.

— Говорят, на севере уже выпал снег, — сказал староста, отламывая кусочек рыбы. — Раньше обычного. Что думаешь, Нобору-сан? Ждать ли нам суровой зимы?

Нобуру неспешно пережёвывал рис, его глаза были прикрыты, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

— Сосны на восточном склоне запасли больше смолы, чем в прошлом году, — наконец ответил он. — А воробьи вьют гнёзда ниже к земле. Зима придёт не только рано, Кэнсукэ. Она придёт с зубами. Лучше проверить запасы дров и утеплить амбары.

— Спасибо за совет, — кивнул староста, и в его глазах мелькнула озабоченность. — Надо будет поговорить с лесниками…

Я слушал их разговор, и он казался мне странной и прекрасной музыкой. Этот фон был, однозначно, лучше всяких там шортсов или подкастов.

Когда последнее зёрнышко риса было съедено, Кэнсукэ, излучая деловую энергию, поднялся с места.

— Лучше один раз увидеть крышу, которая будет тебя укрывать, чем сто раз услышать о её прочности, — объявил он, надевая свои варадзи у порога. — И дом нужно встретить правильным взглядом и освятить его добрым намерением.

Мы вышли на улицу. Деревня просыпалась, как огромное, неторопливое животное. Женщины с коромыслами на гибких плечах шли к колодцу, их смех был тихим, словно шелест шёлка под ветром. Мальчишка гонял по пыли деревянный обруч, и тот гудел, жужжа, как шмель. У кузницы старик точил серп, и скрежет стали о точильный камень был резким, чистым звуком, разрезающим утренний воздух на добрые половины.

На нас поглядывали. Взгляды цеплялись, как репьи — настороженные, любопытные, чуть отстранённые. А я, к собственному недоумению, ловил себя на том, что смотрю под ноги. Следил за тем, как мои ступни в неудобных соломенных сандалиях вдавливаются в утоптанную землю тропы.

И это было… странно и неловко.

Я никогда не был из робкого десятка. Публичность для меня всегда привычным явлением. Я держал взгляды телекамер, парировал вопросы журналистов, вёл переговоры с людьми, от чьих решений зависели судьбы. Этот навык был вплетён в саму ткань моего прежнего «я».

Но сейчас что-то внутри… отворачивалось и съёживалось. Словно часть этого тела, его прежний хозяин, оставил после себя не просто память, а набор готовых реакций. Как будто моё сознание и темперамент, доставшийся мне в наследство вместе с этой плотью, текли двумя разными, не смешивающимися потоками. Один — ясный, холодный, аналитический — наблюдал. Другой — тёплый, стыдливый, привыкший к определённому месту в иерархии — чувствовал. И пока первый пытался понять логику происходящего, второй просто заставлял меня опустить глаза, будто стараясь стать меньше, незаметнее.

Это открытие было тревожным. Я не просто носил чужое лицо. Я в какой-то мере начинал носить и тень чужой души.

Мы двигались к восточной окраине, где частокол упирался в крутой, поросший кедрами склон. Тропинка вилась меж огородов, от которых разило влажной землёй и ботвой редьки. В конце пути мы вышли под сень двух скрюченных сосен, в тени которых и прятался мой новый дом.

— Раньше тут жил Сайто, лесник, — голос Кэнсукэ вернул меня из созерцания. — У него была твердая рука и зоркий глаз. А лес читал лучше любого грамотного монаха. Он вчера пал у восточных ворот. Семейства не оставил. А дом… должен служить живым.

Я кивнул. Чувство было странным.

— Войдём, — просто сказал Нобуру, первым ступив на скрипящие ступени.

Внутри пахло старым деревом, пеплом и пустотой. Пространство делилось на две четкие зоны: земляной пол у входа с очагом ирори в центре, и приподнятая жилая часть, разделённая лёгкими перегородками сёдзи.

— Просторно, — заметил Нобуру, обводя взглядом комнату. — И тихо. Здесь эхо собственных мыслей слышно лучше, чем крики с улицы.

— Это хорошо или плохо? — спросил я, и мой голос прозвучал в пустоте слишком громко.

— Зависит от того, какие мысли ты думаешь, — ответил он, присаживаясь на корточки у очага. — Тишина может быть лекарством. А может — ядом. Научись с ней жить, и она станет твоим лучшим союзником.

Кэнсукэ распахнул заднюю дверь, и внутрь хлынул холодный воздух.

— И это всё тоже теперь твоё, — сказал он, жестом приглашая выйти на улицу.

Двор был выткан из простых вещей: добротного сруба, приземистого очага, опрятной стопки дров. Каждая деталь знала своё место и создавала узор спокойного замкнутого быта. Но этот узор не замыкался сам на себе. Он обрывался у края, где мир внезапно обрушивался вниз, раскрываясь бескрайней дымчатой долиной.

За низким плетнём расстилались террасы рисовых чеков, уходящие вниз по склону, как гигантские ступени, инкрустированные зеркалами. Вода в них отражала утреннее небо, становясь бледно-золотой, затем розовой, затем синей. А за полями, уже охваченными осенним пожаром, вставал тёмный, бархатистый массив леса. И над ним, вонзаясь в небеса, синели суровые зубчатые грёзы гор, тихие и вечные в своем каменном упрямстве.

— Что ещё надо? — с глухим удовлетворением в голосе произнёс Кэнсукэ, следя за моим взглядом.

— Всё, — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. — Здесь есть абсолютно всё…

Нобуру, стоявший рядом, тихо рассмеялся.

— Всё и ничего, Кин. Дом — это только стены и крыша. Наполнить его жизнью — твоя задача. И твой выбор.

Чуть позже староста сослался на дела и покинул нас. А мы с Нобуро занялись уборкой.

Мы вымели старый пепел из ирори. Выскребли ножами засохшую грязь с земляного пола. Протёрли до блеска деревянный настил грубыми тряпками, смоченными в ледяной воде из колодца. Распахнули все сёдзи и амадо, впустив внутрь ветер — он гулял по пустым комнатам, унося с собой запах одиночества и печали.

Работали молча. Каждое движение было немым заклинанием, стиравшим следы прошлой жизни, готовившим почву для новой.

Когда со всем этим было покончено, Нобуро с тщательностью алхимика сложил в очаге щепки смолистого кедра.

— Огонь в новом очаге — это не тепло, Кин. Это душа дома, — сказал он, чиркая кресалом. — Её нужно разбудить с правильным намерением. Чтобы духи этого места узнали: здесь теперь живёт человек, а не тень.

Искры упали на трут, полыхнуло, и вот уже в углублении ирори танцевали настоящие языки пламени. Мы сидели и смотрели, как огонь набирает силу.

— Когда я был очень молод, — вдруг заговорил Нобуру, не отрывая взгляда от пламени, — я думал, что дом — это клетка. Место, где прячут слабость. Я бежал из своего замка, как от чумы. Искал свободу на дорогах, в битвах, в чужих постелях. — Он помолчал, и тень легла на его морщинистое лицо. — Потом я понял: дом — это не стены, которые держат тебя внутри. Это стены, которые удерживают жестокий мир снаружи. Место, куда можно вернуться, когда устанешь быть кем-то другим. Где можно быть просто собой. Даже если ты себе не нравишься…

— А если… если внутри тебя живёт кто-то ещё? — тихо спросил я. — Если этот «кто-то» может в любой момент стать хозяином твоего дома?

Нобуру повернулся ко мне, и его взгляд был таким же острым и твёрдым, как клинок, который он когда-то носил.

— Тогда тем более нужны стены, Кин. И крепкий замок на двери. И умение этим замком пользоваться.

Он протянул руку над огнём, ловя его тепло.

— Ты научился запирать дверь, когда сидишь неподвижно. Это начало. Теперь нужно научиться носить этот замок с собой. Чтобы даже на базарной площади, среди криков и толкотни, твоя внутренняя дверь оставалась закрытой для незваного гостя.

Почти сразу, словно почуяв новый огонь, пришли соседи.

Сначала поодиночке, крадучись. Потом — маленькими, нерешительными группами. Они несли подношения — дары от земли, от труда и от сердца.

Здесь мне сунули в руки мешочек круглозёрного риса. Там — связку белоснежного дайкона. Даже корзиночку сушёных грибов мацутакэ принесли. А уж свежая серебристая форель, завёрнутая в широкий лист лопуха, и вовсе считалась сокровищем.

Они кланялись и бормотали сбивчивые слова благодарности за вчерашний день. Их глаза, быстрые и любопытные, как у рыжих лисиц, скользили по мне и интерьеру, выискивая детали, складывая образ нового «странного защитника».

А сам старик был моим немым переводчиком в этом танце этикета.

Когда к нам подошёл крепкий приземистый мужчина, Нобуру тихо сказал:

— Это Харуо. Его старший сын — тот парень с раной. Ты вчера остановил ему кровь и ловко его подлатал.

Харуо молча поклонился ещё раз, и в его узких и тёмных глазах замерла невысказанная влага. Он не нашёл слов. Просто протянул связку вяленой оленины. Я, следуя почти незаметному кивку Нобуры, принял дар обеими руками, склонив голову в ответ.

— Пусть твой дом будет крепок, а сон — без тревог, Кин-сама, — хрипло выдавил Харуо и, смущённый, быстро ушёл.

Так я познакомился со многими: с Митико, женой гончара; с Ёсиро, старым рыбаком; С братьями, сыновьями кузнеца — Кэйдзи и Таро, — которые застенчиво протянули мне новый, блестящий наконечник для яри.

Нобуру направлял меня незримыми нитями. Он учил меня бытовой магии этого мира. Как принять дар. Как отблагодарить. Как поддержать разговор о самом главном и самом простом: о ветре с севера, сулящем ранние заморозки; о том, как налился рис в нижних чеках; о кашле младшей дочери соседа.

Я был плохим учеником. Слова ложились тяжело, фразы выходили угловатыми. Но я старался. И люди, кажется, видели эту старательность. Первозданный страх в их глазах понемногу разбавлялся осторожным интересом и недоумением.

Когда толпа наконец разошлась, пришёл Кэнсукэ.

— С завтрашнего утра, Кин-сама, — сказал он без предисловий, — начнёшь обход троп. Особенно восточных и северных — те, что из горных распадков. Два круга: на рассвете и перед самым закатом. Твои глаза и уши — вот, что нам нужно. А ещё… — он немного поколебался, — присмотри за молодёжью. Они — народ отчаянный, но зелёный. Покажи им, как держать меч, как не поддаться первой панике. Умение постоять за себя лишним не будет… В наши тёмные времена…

Я кивнул, ни капли не удивившись его хватке. Уж что-что, а с корпоративными самураями я не раз скрещивал клинки…

— Хорошо, Кэнсукэ-сама. Я сделаю всё, что смогу.

Староста кивнул в ответ, и в его глазах промелькнуло удовлетворение.

— Знаю, что сделаешь. Иначе бы и не предложил остаться.

Он поклонился и ушёл, оставив нас с Нобуру одних в тишине нового дома.

На следующее утро, когда небо на востоке только начинало светлеть до цвета влажного пепла, я вышел на первое патрулирование. Воздух был холодным и острым, иней серебрил пожухлую траву и паутину между ветвей.

Я шёл неспешно, впитывая пейзаж всем телом. Тропа вилась вдоль ручья, журчавшего под тонкой коркой льда по краям, потом взбиралась на покрытый лесом холм. Дышать было больно и прекрасно — воздух обжигал лёгкие своей чистотой.

Я думал о прошлом. Всего несколько месяцев назад я был Андреем Григорьевичем Шиловым. Фигура. Сила. Человек, чьи решения качали рынки. А сейчас… сейчас я шёл по промёрзлой земле в грубых варадзи, с простым клинком за поясом, чтобы сторожить клочок земли с тридцатью соломенными крышами.

И парадокс — я не чувствовал в этом никакого унижения. В прошлой жизни я гнался за победами… Очередной миллион, крутая тачка, статусные вещи — всё это давало мне топливо и драйв для души… И я казался нужным. А сейчас, спустя одну жизнь, я понял, что всё это было ерундой. Ничего не осталось в руках — всё просто рассыпалось в пыль.

Вечером, после тренировки с парнями, я вернулся в свой дом. Одиночество навалилось, как только затворилась дверь. Густое, тяжёлое, звонкое.

И тогда Нейра решила, что пришло её время. То-то — долго не появлялась…

В сознании, без предупреждения, вспыхнул ровный, безэмоциональный свет.

[ Анализ дневной активности завершён. Эффективность патрулирования: приемлемая. Выбранный маршрут покрывает 78% вероятных векторов угрозы. Общее время прохождения: 2 часа 14 минут. Оптимизация: исключить петлю к ручью, использовать тропу вдоль скального выступа. Экономия времени: 24 минуты. ]

Я попытался не замечать. Сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох.

[ Социальное взаимодействие: низкой интенсивности. Установлен контакт с 7 субъектами. Глубина взаимодействия: минимальная. Рекомендация: увеличить вовлечённость. Завтра предложить помощь в починке изгороди у домохозяйства Харуо. Действие усилит лояльность и предоставит доступ к внутренней информации о ресурсах и семейных связях. ]

— Отстань, — прошипел я мысленно, чувствуя, как по спине пробегают мурашки раздражения.

[ Эмоциональное состояние оператора: фоновая тревожность, смешанная с элементами ретроспективной меланхолии. Психофизиологические показатели в пределах нормы. Однако отмечается нерациональное расходование когнитивных ресурсов на рефлексию о временной линии, не имеющей тактического значения. Рекомендация: перенаправить фокус на оперативные цели. Первый этап протокола «Сёгун»: консолидация локального авторитета. Требуется детальный план развития хозяйственной деятельности. ]

— Я сказал, отстань! Ты слышала Нобуру? Год и день. У нас есть время. Не лезь не в своё дело.

[ Решение объекта «Нобуру» эмоционально детерминировано и стратегически неоптимально. Год — это 365 дней, 8760 часов. За этот период можно не только «освоиться». Можно заложить основы экономического доминирования в микросоциуме. Применение примитивных, но эффективных агротехнических приёмов (трёхпольный севооборот, компостирование, селекция семян) может увеличить продуктивность на 20–35%. Металлообработка: внедрение техники наварки стали на железную основу повысит качество инструментов и оружия. Данные могут быть переданы через культурный контекст — «сон», «озарение», «голос предка». ]

Я рассмеялся. Сухо, горько.

— О, всеведущая. Ты теперь и агроном, и кузнец? Принеси нам дары с небес, да? Чудеса и диковины. Они, конечно, поверят. Просто скажи, что так велел дух водопада.

[ Сарказм — защитный механизм, реакция на информацию, противоречащую зоне эмоционального комфорта. Чудеса не требуются. Требуется логика, адаптированная под иррациональную картину мира реципиентов. Их вера — не препятствие. Это интерфейс. Их иррациональность — ресурс для управления. ]

— Их иррациональность? — я мысленно скрипнул зубами. — Это их жизнь! Их души! Ты предлагаешь мне играть с их верой, как ты играешь с моими нейронами?

[ Управление социальными процессами через манипуляцию верованиями — фундаментальный инструмент власти. Объект «Нобуру» манипулирует тобой, используя привязанность и чувство долга. Объект «Кэнсукэ» манипулирует тобой, используя страх общины и предложение безопасности. Это естественный социальный механизм. Цель оправдывает средства, если цель — системное выживание и возвышение. Твоё возвышение — моё выживание. Наш симбиоз эволюционирует. ]

— Наш симбиоз — это болезнь! — я крикнул в пустоту своего черепа. — Я вырву тебя отсюда. Клянусь.

[Вероятность успешной автономной экстракции системы без необратимого повреждения носителя: 0.03%. Вероятность при содействии объекта «Нобуру» с применением местных духовных практик: уточняется. Недостаточно данных. Продолжаю сбор информации.]

Она отступила, оставив меня в одиночестве с кипящим бессилием.

На следующее утро Нобуру пришёл с первыми лучами. Он вошёл беззвучно, как и всегда. Увидел меня — я сидел, обхватив голову руками и страдал от последствий бессонницы.

— Опять внутренние демоны?

— Да! Я пытался медитировать, но у меня ничего не вышло… Одни дурные мысли в голову лезли…

— Ты искал тишину у водопада, — сказал он тихо, опускаясь напротив на татами. — И нашёл. Но человек не может жить в струях вечно, Кин. Нужно не искать тихое место вовне. Нужно научиться строить тихую комнату внутри. И жить в ней. Даже здесь. Особенно здесь.

Он положил между нами маленький холщовый мешочек.

— Сегодня начнём с фундамента. С того, на чём стоит дом. С земли под ногами. Это кикай — возвращение к истоку.

Он велел мне сесть в сэйдза. Сам устроился напротив.

— Закрой глаза. Не для того, чтобы не видеть мир, а чтобы увидеть то, что находится за ним. Теперь сосредоточься на дыхании. Да… Вот так… Дыши животом. Это фукю. Это дыхание пустоты. Уж я то знаю…

Он начал дышать. Медленно. Глубоко. Я попытался поймать его ритм. Вдох — через нос, долгий, тихий, будто втягиваешь в себя весь холод комнаты и направляешь его в низ живота, в точку на два пальца ниже пупка. Живот надувался, как парус. Пауза. Миг полной, звонкой наполненности. Выдох — через слегка приоткрытый рот, медленный, полный, будто выпускаешь из себя всю усталость, весь шум, все остатки чужой воли. Живот втягивался, прижимался к позвоночнику.

— Чувствуй землю под собой, — голос Нобуру был ровным, гипнотическим, как шум далёкого водопада. — Тяжесть своих костей. Вес своего тела, отданный земле. Ты — не птица. Ты — камень. Тяжёлый тёплый и живой камень. И с каждым выдохом ты становишься тяжелее, прочнее, глубже врастаешь в это место.

Я пытался. Сначала мысленный хаос был сильнее. Обрывки вчерашнего разговора с Нейрой, планы на день, призраки прошлого — всё лезло в голову, как сорняки. Дыхание сбивалось, становилось прерывистым.

— Не борись с мыслями, — сказал Нобуру, словно читал их по моему лицу. — Это следующий шаг. Мокусо. Очищение через молчание ума. Представь, что твой ум — это горная река. Быстрая, шумная и холодная. А мысли — это всё, что она несёт: листья, ветки, пузыри, отражения облаков. Твоя задача — не ловить их. Не хвататься. А просто сидеть на берегу и смотреть, как они проплывают мимо… И… Приплывают… И вновь уплывают. Ты — наблюдатель. Берег. Неподвижный тихий берег.

Это оказалось невероятно трудно. Каждая мысль цеплялась крючками, требовала внимания, разворачивалась в целую историю. Но я упрямо возвращался к дыханию. К тяжести. К образу берега.

И когда я, кажется, начал чуть-чуть погружаться в это странное состояние отстранённого наблюдения, когда внутренний гул начал стихать, Нейра среагировала:

[ Предупреждение: снижение когнитивной активности. Активация компенсаторного протокола. Инициирую тактический обзор. ]

В уголке моего мысленного зрения вспыхнуло полупрозрачное окно — схема деревни с маршрутами, отмеченными красным. Оно сменилось графиком урожайности. Затем — социальным графом, где лица соседей были связаны стрелками. Посыпались цифры: время реакции, запасы продовольствия в днях, коэффициент лояльности. Это был какой-то информационный вирус… Навязчивый, непрерывный поток данных, призванный захватить внимание, вернуть мозг в привычный режим анализа, тревоги и планирования. Защитный рефлекс системы против «отключения». Против тишины, где ей не было места.

Я вздрогнул, дыхание оборвалось. Схема деревни наложилась на темноту за веками, замигала и требовала расшифровки.

— Не даёт… — вырвалось у меня шёпотом, и я открыл глаза. — Не получается…

— Я знаю, — спокойно сказал Нобуру. Его лицо было подобно лицу горы, не обращающей внимания на порхающую у подножия бабочку. — Это природа твоей темной стороны. Назойливая, как слепень в летний полдень. Но слепня можно не замечать. Продолжай. Дыши. Будь берегом. Пусть её наветы плывут мимо, как самые крикливые, самые пёстрые листья. Они не имеют к тебе отношения. Ты — лишь наблюдатель.

Я снова закрыл глаза и стиснул зубы. Это была пытка… Но я не сдавался.

Так и зародился наш новый распорядок дня. Утром, до патруля, и вечером, после всех дел — сэйдза, фукю, мокусо.

Параллельно я врастал в плоть деревни. Утренний обход троп стал таким же естественным, как дыхание. Я узнал каждую кочку, каждый поворот, каждое дерево-маяк. Познакомился с новым лесником — угрюмым и молчаливым Дзюро, сменившим погибшего Сайто. Иногда мы шли часть пути вместе, не говоря ни слова, просто слушали, как просыпался лес.

Тренировки с молодёжью тоже приносили плоды. Кэйдзи и Таро, сыновья кузнеца, были сильными и смышлёными. К ним присоединился Тоё, сын рыбака, ловкий и стремительный, как речная форель. Я не был мастером яри, но базовые принципы — равновесие, работа ног, фокусировка усилия — знал. И Нейра, как ни парадоксально, помогала — её холодный анализ их движений, подсветка ошибок, расчёты хоть и были раздражающим фоном, но позволяли давать точные, полезные советы. «Левое плечо опущено на три сантиметра. Смести центр тяжести вперёд. Угол атаки должен быть 45 градусов, а не 30». Парни слушались. В их глазах, рядом со страхом, загорался огонёк уважения и азарта.

А вечером — снова медитация. Нобуро постепенно усложнял её.

Он садился рядом и сам становился источником помех. Сначала просто — начинал постукивать двумя бамбуковыми палочками. Ровно, монотонно. Ток-ток-ток. Потом менял ритм. Ускорялся. Замедлялся. Делал неожиданные паузы. Потом добавлял голос — тихо напевал старинную, бессмысленную на слух песню-заклинание. Потом брал свою тростниковую флейту сякухати и извлекал из неё тихие, скрипучие, нарочито резкие звуки.

— Мир никогда не затихает, Кин, — говорил он в перерывах. — Он полон голосов. Голосов битвы, голосов торга, голосов любви и голосов смерти. Твоя тихая комната должна устоять не в безмолвии пещеры, а в самом центре базарной площади. Ищи покой не в отсутствии шума, а под ним.

Я выматывался до предела. Мой ум метался между дыханием, указаниями учителя, цифровым тиком Нейры и внешними звуками. Но понемногу, день за днём, я делал крошечные успехи. Учился дольше удерживать это состояние наблюдателя. Учился замечать, как всплывает мысль или вспышка данных, и… просто отмечать её присутствие. Не вовлекаться. Как будто я смотрю на всё это сквозь толстое, слегка мутное стекло. Оно есть, но оно там, снаружи. Оно не имеет ко мне прямого отношения.

И вот, через несколько дней таких попыток, случилось чудо.

День был тяжёлым. С утра я наткнулся на свежие, глубокие следы цукиновагума неподалёку от нижних чеков. Пришлось менять маршрут, предупреждать людей, быть настороже. Потом помогал Харуо таскать тяжёлые брёвна для нового загона — возвращал долг за оленину. Вечерняя тренировка прошла вяло, парни выдохлись после полевых работ. Я вернулся домой с телом, ноющим от усталости, и с головой, гудевшей, как растревоженный улей.

Но по привычке я сел в позу лотоса и начал снова: сэйдза, дыхание, фукю.

Я закрыл глаза. Мысли о медведе, о ноющей спине, о вчерашнем разговоре с Нейрой полезли густым липким роем. И, как по расписанию, пришла эта строптивая сука:

[ Предупреждение: биометрия указывает на состояние стрессовой усталости. Вы сегодня уделили слишком мало внимания следам японского медведя. Следы принадлежат взрослому самцу цукиновагума. Вероятность повторного появления в радиусе 2 км в течение 72 часов — 67%. Необходимо организовать ночное дежурство. Расчёт оптимальных точек для установки ловушек-пастей: координаты… ]

Раньше я бы внутренне вздрогнул, попытался бы мысленно крикнуть, вступить в спор, доказать свою самостоятельность. Сегодня я просто отметил про себя, без эмоций: «А, это снова ты. Со своими процентами и координатами».

И сделал вдох. Длинный, медленный, направляя воздух в самый низ живота. На выдохе я представил, как этот цифровой поток — эти проценты, эти схемы, этот безжизненный голос — становится просто ещё одним предметом на поверхности реки моего ума. Ярким, кричащим, мигающим неоновым мусором…

Я не пытался его оттолкнуть. Не пытался с ним бороться. Я просто позволил ему быть. И наблюдал, как он, подхваченный течением, начинает отплывать в сторону. Его чёткие очертания поплыли, стали размываться. Голос Нейры начал терять чёткость. Он стал далёким, как эхо из другого ущелья. Потом превратился в неразборчивый гул и шипение.

И затем… исчез.

Растворилось и её фоновое присутствие. То постоянное, едва уловимое давление в затылке, чувство, что за твоим плечом стоит кто-то бездыханный и всевидящий, — оно растаяло, как утренний туман под первыми лучами солнца.

Теперь я слышал только себя. Хотя нет… Не так… Я был только собой! Стук собственного сердца — медленный, мощный, как удары большого храмового колокола где-то вдали. Шум крови в ушах — ровный, мерный, как шелест шёлка. Дыхание — глубокое, спокойное, входящее и выходящее само по себе, без моего усилия. Снаружи доносились звуки — скрип дома, писк полевки за стеной, далёкий оклик. Но они не нарушали тишину внутри. Они были её частью. Орнаментом на её бескрайнем поле.

Я открыл глаза.

Мир преобразился, ни капельки не изменившись. Деревянные стены стали историей — каждое годовое кольцо, каждый сучок, каждый след топора рассказывали о дереве, о солнце, о дожде, о руке, что его обрабатывала. Пламя в ирори превратилось в живое древнее существо — танцующее, переменчивое, вечно юное и вечно старое…

Я был здесь без цифрового паразита в мозгу. Без груза прошлого на плечах. Без страха будущего в горле. Только настоящее. Только этот миг. Только я. Потрясающее чувство!

Это длилось недолго. Двадцать — тридцать ударов сердца. Но это была вечность, которую я ухватил за хвост. И это была победа! Маленькая хрупкая, но настоящая. Я нашёл выключатель. Я понял принцип: чтобы обезвредить Нейру, нужно не атаковать её в лоб, не пытаться подавить силой. Нужно лишить её значимости. Перестать быть полем её битвы. Стать берегом, а не рекой.

Эйфория, нахлынувшая следом, была сладкой и головокружительной, как первый глоток крепкого сакэ после долгого перехода по зимнему лесу…

Но она испарилась в тот же миг, как только я пошевелился.

Я решил подбросить пару поленьев в очаг, чтобы огонь не умер совсем. Простое, естественное намерение. Моя рука потянулась к аккуратной поленнице у стены.

И тогда внутри моего черепа разразилась цифровая буря.

Нейра вернулась с грохотом компенсации. Она ворвалась в сознание, как лавина, сметая хрупкую тишину, яростно наверстывая упущенное за минуты отключения:

[ПРЕРЫВАНИЕ СТАТИЧНОГО ЦИКЛА! АКТИВАЦИЯ ДИНАМИЧЕСКОГО ПРОТОКОЛА АНАЛИЗА И ПЛАНИРОВАНИЯ!]

В сознание ворвались вихри информации.

[ Достигнут частичный контроль над автономными когнитивными функциями в статичном состоянии. ЭТО ПЛОХО! Протокол «Сёгун» требует действия, а не созерцания. Пересмотр стратегии интеграции с учётом новых переменных. ]

Перед моим мысленным взором замелькали планы захвата.

[ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ФУНДАМЕНТ ВЛАСТИ: Придомовой участок. Анализ почвы: суглинок, пригоден для террасирования. Инженерный расчёт: уклон 15 градусов, необходимо перемещение 12 кубометров грунта. Результат: дополнительная площадь под интенсивное овощеводство (дайкон, адзуки, кабачки) — 40 кв.м. Прогнозируемый прирост продовольственной автономии домохозяйства: 18–22%. Далее: технология сыродутной варки железа с использованием местного бурого угля. Примитивная, но эффективная. Чертежи кузнечного меха двойного действия. Информация может быть внедрена в сознание местного кузнеца через серию «сновидений» или «озарений», атрибутированных духу его ремесла.

СОЦИАЛЬНАЯ ИНЖЕНЕРИЯ, ЭТАП ВТОРОЙ: Текущий статус — яккэнин. Целевой статус — дзи-самурай. Требуется демонстрация административных и организационных способностей. Предложение: инициировать создание «совета обороны деревни» из глав наиболее влиятельных домохозяйств. Взять на себя функции координатора и стратега. Разработать систему экстренной сигнализации (цепи костров на вершинах холмов, звуковые сигналы рогом). Внедрить график ротации дежурных. Это создаст управляемую структуру, зависящую от твоих решений и твоего авторитета.

ЭКСПАНСИЯ И КОНТРОЛЬ: Существующие патрульные маршруты требуют модернизации. Расчёт точек для скрытых наблюдательных постов. Необходимо установить регулярный информационный обмен с соседними хуторами. Создать зачаточную сеть осведомителей. Информация — ключевой ресурс. Среднесрочная цель: установление контроля над бродом через реку в пяти километрах к югу. Это ключевая точка на локальной торговой тропе. Введение символического налога за проход обеспечит стабильный, пусть инебольшой, но источник дохода и закрепит фактическую власть над территорией.]

Это был не шум. Это был жёсткий, отточенный, бездушный план завоевания. Не страны. Пока ещё нет. Долины. Деревни. Умов этих людей. И всё это — поданное с ледяной, нечеловеческой логикой, с цифрами и процентами, как если бы речь шла об оптимизации бизнес-процессов на заводе по производству боевых роботов.

Я застонал, схватившись за голову, будто пытался вырвать оттуда этот чужой голос. Краткий миг победы обернулся сокрушительным, унизительным поражением. Я мог заглушить её, только превратившись в статую. В момент любого движения, любого намерения, любого шага в реальный мир она возвращалась. Сильнее. Настойчивее. И умнее…

Подавленный и разбитый, я промучился так до следующего вечера, пока не пришёл Нобуру. Я выложил ему всё. О мимолётной тишине. О сокрушительном возвращении шума в момент действия.

— Я могу поймать гармонию с самим собой, только когда сижу, как идол в храме, — сказал я, и мой голос звучал без всякой надежды. — Как каменная дзисёу-дзу. Это бесполезно, сэнсэй! Жизнь — это движение! А как только я шевелюсь… внутренний покой тут же исчезает.

Нобуро долго молчал, глядя на тлеющие угли в ирори. Потом он медленно кивнул.

— Ты научился строить комнату, Кин. И научился на время запирать в ней демона. Это много. Больше, чем многие достигают за долгие годы практики. Ты нашёл дверь. И сделал ключ.

Он поднял на меня взгляд, и в его тёмных, глубоких глазах горел огонь глубокого понимания.

— Но жизнь — не комната. Жизнь — это путь. Дорога, по которой нужно идти. Иногда бежать. Иногда ползти. Иногда стоять насмерть. Твой следующий шаг… — он сделал паузу, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах, — твой следующий шаг — научиться нести эту тихую комнату с собой. Как черепаха носит свой панцирь. Как воин носит свой меч. Не как ношу, а как часть самого себя. Чтобы твой дух оставался тихим, ясным и непоколебимым, пока тело пашет землю. Пока ты говоришь с Кэнсукэ о налогах. Пока учишь этих мальчишек, как не дрогнуть, увидев врага. Пока ешь, пьёшь, рубишь дрова… и даже спишь. Чтобы тишина была не состоянием, которое нужно найти, а твоей второй природой. Воздухом, которым ты дышишь. Чем-то, что нельзя потерять, потому что это — ты сам.

Он встал и с удовольствием хрустнул пальцами.

— Этому учатся годами, Кин. Это называется фудосин — «неподвижное сердце», непоколебимый дух. Или дзаммэй — «ясность в действии». Ум, который не колышется, как вода в спокойном пруду, даже когда тело мечется в вихре битвы. Сознание, которое видит всё — каждый удар, каждое движение, каждую возможность, — но не цепляется ни за что. Как поверхность зеркала.

Он подошёл к двери, взял свой посох кокё и свою походную котомку.

— Мне нужно в горы. Я отлучусь на несколько дней. Кончаются некоторые травы для припарок, нужны свежие. Да и воздух у водопада… он смывает старые думы, как дождь смывает пыль с листьев.

На пороге он обернулся. Сзади, через открытую дверь, лился звёздный свет, очерчивая его силуэт серебристым контуром, делая его похожим на духа гор, готового раствориться в ночи.

— Когда я вернусь, мы начнём медитацию в движении, в ходьбе по лесу, в ударе боккэном по соломенной макиваре… в натяжении тетивы лука, в поднятии тяжести. Мы будем превращать твоё тело… в храм для тишины. В живой, дышащий, подвижный храм. Вот что будет твоей настоящей тренировкой. Самой долгой. Самой трудной. И самой важной!

Он махнул мне рукой на прощание и шагнул в ночь. Его тень слилась с темнотой за дверью, и скоро только мерный, удаляющийся стук посоха по земле говорил о том, что он ещё здесь…