Сегун I

Глава 3

"Неподвижно висит

Темная туча в полнеба

Видно, молнию ждёт…"

Мацуо Басё

Никакого оружия, кроме посоха, в хижине я не нашел. Поэтому сразу пополз к этой «деревяшке». Каждый дюйм пути я щедро оплачивал монеткой боли. Колено горело бенгальским огнем — будто внутри сустава тлел раскалённый уголь, и каждое мое движение раздувало пламя.

Пальцы сомкнулись на шершавой древесине. Я упёрся и попытался встать. Мышцы живота задрожали противной судорогой, голова закружилась, и я прислонился спиной к стене.

В висках щёлкнуло.

[Андрей Григорьевич. Физиологические показатели ниже критических. Лихорадка 38.7. Обезвоживание. Травма колена практически соответствует разрыву связок второй степени. Ваша текущая поза — агрессивная, но функционально бесполезная. Мимика выдаёт боль и растерянность. Я могу взять управление периферическими моторными и речевыми функциями на себя. Это повысит шансы на выживание при контакте с неизвестным человеком.]

Я хрипло кашлянул.

— Передавал я тебе уже управление один раз… Помнишь, красавица?

— В саду шансы были нулевыми, — её голос прозвучал почти обиженно. — Задача была нанести максимальный урон. Все цели в радиусе поражения были ликвидированы. Включая оператора с нейроинтерфейсом красного уровня.

— И включая меня.

— Вы были неминуемой частью области поражения. Это была оптимальная тактика. И я погибла вместе с вами.

— Не душни, — прошептал я, прислушиваясь. Сквозь вечный гул водопадов пробивались другие звуки. — Лучше подготовься к переводу. Чую, придётся говорить на другом языке.

— Принято. Сканирую возможные языковые паттерны. Если что, буду адаптироваться по ходу пьесы — в реальном времени.

Кто-то приближался. Я перехватил посох двумя руками и направил один конец в сторону выхода.

Полог из грубой ткани отодвинулся, и в хижину вошел незнакомец.

Это был мужчина лет шестидесяти (хотя у азиатов не всегда понятно, какого они возраста). Сильная худоба компенсировалась крепкими жилами — они змеились на предплечьях и ключицах,блестели бронзой в редких лучах солнца, что пробивались через щели в хижине. Растрепанные седые волосы были похожи на снег, запорошивший скалу. Лицо стянулось морщинами, чья природа, наверняка, брала свое начало от долгих и бессонных раздумий. Густые брови белыми ледниками нависали над черными глазами.

Поношенное, но чистое одеяние ямабуси идеально смотрелось на этом человеке. Тёмное кимоно, широкие штаны, соломенные сандалии — всё казалось к месту. Из-за спины незнакомца торчал плетёный ранец ои из тёмного бамбука. Сам он держал на плечах тушку молодого оленя.

Его острый взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам на посохе, по всему моему незавидному положению и на секунду задержался на моих глазах.

— А ты крепче, чем я думал, — произнёс он хрипло, будто его связки долгое время шлифовались обетом молчания. — Видно, духи гор услышали мои молитвы. Хотя встречать своего спасителя с оружием в руках — всё равно что благодарить дождь, схватившись за меч. Меч промокнет, а дождь всё равно польёт. Только рука устанет.

В голове плавно и без задержки прозвучал перевод Нейры. Она передала не только слова, но и все оттенки доброй иронии…

[Андрей Григорьевич… Проведя анализ позы, мышечного тонуса и микромимики незнакомца, могу с уверенностью заявить, что признаков угрозы не обнаружено. Дыхание ровное, руки расслаблены, вес распределён устойчиво. Он просто с интересом наблюдает за вами. Рекомендую снизить уровень визуальной конфронтации.]

«Как будто я и сам не мог догадаться об этом… Бесполезная джипитишка…»

Я медленно опустил посох, а затем поставил его рядом — так… на всякий случай… Потом опустился на циновку. Боль в колене ударила с новой силой и заставила меня сжать зубы.

— Кто ты такой? — спросил старик, сбрасывая тушу оленя на каменный пол возле очага. — Я нашёл тебя у подножия Чёрной Скалы. Ты лежал, прям как эта тушка… — он ткнул пальцем в мертвое животное. — И практически не дышал. Тебе повезло, что мой путь не велит мне оставлять человека в беде. Особенно в горах…

— Благодарю за спасение. — я слегка склонил голову в знак признательности. — Но я ничего не помню. Даже имени…

Старик развязал свой ранец и вытащил оттуда пучок каких-то душистых трав, затем присел на корточки у очага и стал аккуратно раскладывать заготовленный хворост.

— О как? — он бросил на меня быстрый взгляд. — Память… Она ведь, как ручей — весной. Иногда уходит под землю, чтобы выбиться чистым родником в другом месте. Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь. Иногда то, что мы забываем, забывает и нас. И живём мы заново.

Нейра, проанализировала всё, что он принес и зажужжала в ушах.

[Идентефикация образцов: корень имбиря, кора ивы, листья горькой полыни и неизвестное цветковое растение, предположительно из семейства астровых, с высоким содержанием природных салицилатов. Комбинация обладает выраженным противовоспалительным, жаропонижающим и антисептическим действием. Оленина — источник высококачественного белка, железа, витаминов группы B. Риск бактериального заражения присутствует, но в текущих условиях дефицита питательных веществ — это немедленное восполнение энергии.]

Старик повесил над разгорающимся пламенем закопчённый железный чайник.

— Меня зовут Нобору. И у тебя тоже обязательно должно появиться имя. Негоже человеку под небом безымянным ходить. Но имя — это не бирка на кувшине. Оно должно идти от сердца. От твоего пути, который ты ещё не начал. Пока рано тебя именовать. Я должен посмотреть на тебя да приглядеться.

Я усмехнулся этой логике.

— А разве я сам не могу выбрать себе имя? Зачем всё усложнять?

Нобору повернул ко мне лицо и нахмурился. Огонь заиграл на его морщинах, делая их глубже обычного…

— Дурак, ты юноша! — он покачал головой. — Человек себе имя делает поступками, которые затем эхом отзываются в мире. А выбирать должна мать или те, кто идёт рядом — потому что они видят тебя со стороны. Самому себя наречь — всё равно что пытаться увидеть своё лицо без зеркала. Верх глупости!

Чайник зашипел, выпустил струйку пара. Нобору разлил напиток по двум грубым, потёртым глиняным чашкам. Пар поднимался густыми, ароматными клубами. От напитка шел древесный аромат с нотками корицы.

— Где мы? — спросил я, принимая чашку.

— В горах, — Нобору хмыкнул, делая первый глоток. — Это ясно как день. Или ты о местности в целом?

— Да. Меня интересует… местность…

— Это провинция Ига, — сказал он с гордостью. — Самое сердце гор! Место, где духи говорят с нами через водопады и ветер. Где вода настолько чиста, что в ней можно увидеть своё прошлое. Где человек помнит, что он — гость, а не хозяин… — старик улыбнулся и взглянул на мою чашку. — Ты чай-то пить будешь? Чего застыл? Он согревает душу нехуже сакэ.

Я сделал маленький глоток. Жидкость обожгла язык — горькая, вяжущая, с долгим дымным послевкусием. Но тепло немедленно разлилось по груди, на миг прогнав дрожь лихорадки.

— А год сейчас какой?

— Год? — он вздохнул. — Кхм… Да кто их считает в горах… Разве что сборщики дани да гонцы с плохими вестями. Сейчас в Киото сидит Ода-доно, который ведёт счёт времени от своего величия — эра Тэнсё, четвёртый год. На востоке Токугава Иэясу лижет раны и копит силу. На западе Мори Мотонари смотрит на море и ждёт своего часа. Так что выбирай, чьим временем жить — тем, что навязывает сильнейший, или тем, что диктуют сезоны. Я живу по сезонам.

В голове Нейра мгновенно синхронизировала данные.

[ Андрей Григорьевич. Соотнесение завершено. Эра Тэнсё, четвёртый год. 1576 год от Рождества Христова. Период Сэнгоку. Ода Нобунага контролирует столицу. Такэда Сингэн умер в 1573 году. Токугава Иэясу — его союзник. Мори Мотонари — один из главных противников. Точность исторических данных: 94%. ]

Чашка выпала у меня из рук и покатилась по мягкой циновке: чёрный отвар выплеснулся и впитался в тростник.

1576…

Я схватился руками за голову. Пальцы впились в грязные, спутанные волосы. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но сквозь них горели цифры: 2037… 1576… 2037… 1576…

Разрыв в 461 год.

Нобору посмотрел на меня, как на внезапный смерч или на дерево, расцветшее не в свой сезон. А когда я, наконец, взял себя в руки, он спокойно поднял мою чашку и вытер её краем своего рукава.

— Что-то не так?

Я вытер лицо тыльной стороной ладони. Дыхание выравнивалось, но в груди всё ещё бушевала буря.

— Нет-нет… Всё в порядке. Просто… кое-что вспомнилось.

— Вспомнилось то, что не помнишь? — Нобору долил мне отвара. — Значит, память начинает возвращаться. Это хорошо. Но не торопи её. Вспоминать — это всё равно, что смотреть на солнце. Если пристально вглядываться — можно ослепнуть. Уж я-то знаю…

После чаепития Нобору приказал мне прилечь и отдохнуть.

Я опустился на циновки. Больная нога вытянулась с мучительным усилием. Колено горело уже целой кузницей…

Нобору вышел из хижины, а затем принёс деревянный таз с холодной водой и несколько маленьких глиняных горшочков, набитых до отказа какой-то пахучей жижей.

— Лежи и не дёргайся. Будет больно, но это лекарство. — сказал он без предисловий. — Хочешь выжить — терпи.

Он начал с осмотра и стал прощупывать моё тело на предмет скрытых травм. Узловатые пальцы старика давили на точки вдоль позвоночника, затем продавливали живот, а после дошли и до злосчастного колена.

В голове Нейра тихо комментировала:

[Он оказал воздействие на акупунктурные точки, соответствующие меридианам печени и желчного пузыря. В традиционной восточной медицине травмы суставов, особенно коленных, связывают с застоем ци в этих каналах, часто вызванным гневом или подавленной агрессией. Его методы эмпиричны, но анатомически точны. Давление соответствует расположению нервных узлов.]

Нобору размял травы в каменной ступке, затем добавил немного воды из таза и несколько капель тёмной жижи из одного горшочка. Получилась густая, зелёно-коричневая паста.

— Это снимет жар и опухоль, а заодно выгонит дурную кровь, — пояснил он, накладывая пасту на моё колено толстым холодным слоем. — Главное — держи теперь и не смывай как можно дольше. Если смоешь — будешь хромать до зимы. А зима в горах не прощает слабости. Уж я-то знаю…

Потом он дал мне выпить какого-то чёрного взвару… От него пахло грибами и сырой землей — странный запах для напитка.

— Это усмирит внутренний жар. — сказал Нобору, наблюдая, как я подношу чашу к губам.

Я залпом выпил. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок тяжёлой живой массой. Горечь взвара напомнила мне дешёвый армейский табак, который мы курили в окопах под Гомелем.

Я невольно закашлялся.

— Теперь спи. — сказал он, вставая на ноги. — Я пойду разделывать оленя. Нужно мясо приготовить да шкуру выделать. А тебе нужно, чтобы лекарство сделало свою работу. И много не думай. Думание — тоже болезнь. Особенно сейчас. Уж я-то знаю…

Отодвинув полог, он вышел из хижины, а я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Я уставился в потолок. Холод от мази на колене постепенно растворялся, сменяясь далёким теплом. Боль притупилась, стала ноющим фоном… А на передний план вылезло…

Одиночество — мой вечный спутник поневоле…

Оно пахло пылью казармы после отбоя, когда все спят, а ты лежишь и смотришь в потолок, слушая храп соседей и думая, что у тебя нет ни дома, куда можно написать письмо, ни человека, который будет ждать. Оно было вкусом холодной лапши быстрого приготовления в пустом офисе токийского небоскрёба в три часа ночи, когда все сделки заключены, все враги посчитаны, а счастья почему-то нет…

Мысли плавно потекли в сторону недавних событий… Вспомнились сослуживцы и братья…

Добрыня, Илья и Лёха встали перед глазами, как на картинке… Они никогда не жаловались и всегда прикрывали мою спину… А Акира успел многому меня научить… Славные были люди! Сильные и честные… Мне повезло дружить с ними…

— Земля вам пухом, братцы, — прошептал я в темноту. Голос сорвался и потух где-то в горле. — Простите, что не уберёг…

Затем мое внимание переметнулось на другое…

Завод на Итурупе. Чертежи «Гридня». Искусственные мышцы на углеродных волокнах, нейросеть-пилот, в десять раз быстрее японских аналогов. Я уже видел мысленным взором, как наши роботы маршируют по выставке в Токио, а лица у корпоративных самураев становятся зелёными от бессильной злости.

И всё исчезло в один миг. Яркая вспышка — и от меня остались одни угольки… Как будто и не жил вовсе… Всё время была какая-то вечная гонка, какая-то спешка и суета… Не было ни жены, ни детей… Я всегда боялся завести семью, чтобы не передать им своё проклятие сироты, свою вечную готовность к бою. А дети… Дети, наверное, возненавидели бы меня за вечное отсутствие, как возненавидел я своих неизвестных родителей, что обрекли маленького ребенка на вечное одиночество. Детдом в Воронеже всегда был казармой для самых маленьких…

Только сейчас, после смерти, я осознал, что был не прав… Нужно было жить крепче… Сильнее. Без оглядки на прошлое… Сеять жизнь вокруг себя, а не смерть. Тогда бы после меня хоть что-то осталось…

А так… От меня лишь сохранился голый стержень воли, что был выкован в детдоме и закален в горниле войны… И сейчас этот стержень лежал в пещере без дела… в теле полумёртвого юнца, в эпохе, где даже порох был диковинкой.

Но уныние — тяжкий грех… А после бури всегда приходит ясное солнце… В груди стучало новое сердце. А значит, судьба дала мне второй шанс. И не воспользоваться им — было бы невероятной расточительностью…

Здесь была чистая доска. Белая страница…

И я мог начать заново. Не цепляться за призраки прошлых амбиций. Не повторять путь олигарха. Здесь «победа» измерялась не в миллиардах долларов, а в клочках земли, в верности вассалов и в длине клинка, перерубающего горло врага. В принципе, знакомая ситуация…

Но хотелось построить что-то иное. Может быть, даже лучшее. Или сдохнуть, пытаясь это сделать…

Шанс, как и всегда, был пятьдесят на пятьдесят.

Я закрыл глаза. Травяная мазь на колене работала — жар отступал, сменяясь глубокой наркотической тяжестью. Сознание начинало плыть и истончаться…

— Нейра, — мысленно позвал я.

— Да, Андрей Григорьевич…

— Опиши мне эту эпоху. Дай полную картину событий. Что происходит в этой Японии прямо сейчас? Что будет? И, самое главное… каковы оптимальные пути выживания и… возвышения? Я не хочу быть мальчиком на побегушках или тем, кого затопчут самурайские сандалии…

Внутренний взор на миг погрузился во тьму, а затем вспыхнул мягким, голубоватым светом. Передо мной возникла трехмерная голографическая карта острова Хонсю.

— Сейчас, как вы уже знаете, 1576 год от Рождества Христова, — заговорил Нейра, и её голос приобрёл лёгкий, музыкальный оттенок повествования. — Страна находится в состоянии, которое историки назовут «Сэнгоку Дзидай» — Эпоха Воюющих Провинций. Центральная власть сёгуната Асикага находится в предельном упадке… Можно сказать, ее и нет вовсе. То же самое и с императором в Киото — он живой символ, лишённый реальной силы. Власть принадлежит даймё — военным лордам, владеющим землёй, замками и армиями.

На карте засветились цветные точки, как звёзды на ночном небе. Каждая представляла собой эмблему какого-то клана.

— Вот ключевые игроки, — продолжила Нейра. И по мере её слов на карте всплывали миниатюрные, стилизованные портреты.

[Ода Нобунага находится в центре, около Киото. Подсвечен ярко-алым цветом. Прозвище «Демон». Контролирует столицу. Тактика — революционная. Активное использование массовой пехоты (асигару) с аркебузами (тэппо), тотальная война без правил. Цель: объединение страны железом и огнём. Слабые стороны: высокомерие, нетерпимость к старым институтам (буддийские монастыри), слишком много врагов.

Токугава Иэясу — точка к востоку от Оды, тёмно-синяя. — Союзник Оды. Прозвище «Третий сын второго сына». Тактика: терпение, выжидание, укрепление своей территории. Мастер политических компромиссов и долгосрочных планов. Цель: пережить всех и забрать власть.

Уэсуги Кэнсин находится далеко на севере, белый цвет. «Бог войны». Блестящий тактик, фанатик буддийской секты. Честен до наивности. Враг Такэды.

Такэда Кацуёри расположился рядом с синей точкой Токугавы, тёмно-красный. Сын великого Сингэна. Унаследовал разбитую армию и бремя славы отца. Ослаблен, но опасен.

Мори Мотонари — точка на западе, зелёный цвет. — Хозяин западных морей. Мастер морской тактики и заговоров. Главный противник Оды на западе.]

Карта оживала. Алые стрелы Оды растекались от Киото. Синяя точка Токугавы копила силу. Белая и красная сходились в схватке на севере. Зелёная точка Мори отражала атаки.

— Общая ситуация: хаос, — резюмировала Нейра. — Постоянные войны. Крестьянские восстания (икко-икки). Голод, эпидемии, бандитизм. Средняя продолжительность жизни мужчины — менее 40 лет. Шанс умереть насильственной смертью для простолюдина — около 60%. Социальные лифты почти отсутствуют. Исключение — военная доблесть и абсолютная беспринципность.

Я слушал, не шевелясь. Это был гигантский, кровавый пазл. И я был пылинкой на его краю.

— А что будет дальше? — спросил я.

Карта сдвинулась и поменяла свои очертания.

— 1582 год: Ода Нобунага будет предан и убит своим вассалом Акэти Мицухидэ в храме Хоннодзи. 1582–1590: Его дело завершит Тоётоми Хидэёси, объединив страну. 1598: Смерть Хидэёси. 1600: Решающая битва при Сэкигахара. Победа Токугава Иэясу. Установление сёгуната Токугава, который продлится более 250 лет вплоть до реставрации Мэйдзи.

Линии битв, взлёты и падения династий промелькнули перед внутренним взором, как кадры ускоренного фильма. Всё было предопределено. Или нет?

— То есть сейчас — пик бардака? Правильно я понимаю?

— Да. — подтвердила Нейра. — Политическая система максимально нестабильна. Любой сильный игрок может изменить расклад. Но для этого нужны ресурсы, армия, легитимность. У нас нет ничего. Только это тело и…

— … И знание будущего, — закончил я. — Иной взгляд. Опыт войны другого масштаба. Опыт управления. Интуиция к риску. Это что-то даёт?

— Даёт стратегическое преимущество, — согласилась Нейра. — Но тактически мы в положении младенца в доспехах взрослого воина. Доспехи есть, а силы поднять меч — нет.

— Какие навыки мне сейчас нужны прежде всего?

— Конечно же, боевые… И физическое тело нужно укреплять немедленно! — ответила Нейра. — Питание, базовые упражнения, закаливание — все это сработает. Но сперва нужно поправиться. Текущий носитель истощён и травмирован.

Я задумался. Колено ныло, но уже глухо, как отзвук далёкого грома. За стеной пещеры доносился мерный, профессиональный стук ножа по кости и сухожилиям — Нобору увлеченно работал над тушкой.

— Так… Значит у нас пока не так много преимуществ…

— Вообще-то много… — перебила меня система. — Во-первых, ваше сознание — это сознание взрослого, прошедшего две войны — горячую и экономическую. Вы понимаете дисциплину, иерархию, цену риска. Вы умеете принимать решения под давлением. Во-вторых, ваша психология. Вы — сирота и боец. Вы не ищете лёгких путей и не боитесь начать с нуля. Это редкое сочетание для этой эпохи, где всё решает происхождение. В-третьих… мой аналитический аппарат. Я могу моделировать ситуации, анализировать противников, вести «бухгалтерию» союзников и врагов, хранить и систематизировать информацию с недостижимой для этого времени точностью.

— Но я в теле раненного паренька, у которого даже имени нет…

— Это временные ограничения, — ответила Нейра с холодной уверенностью. — Тело можно исцелить и закалить. Ресурсы — добыть или отнять. Положение — создать. Прошлое… можно придумать. Но для этого нужен план.

— Хорошо! Тогда приступай к делу! Сформируй программу… — властно сказал я. — Цель — максимально высокий статус в этой эпохе. Вершина пищевой цепи. Учитывай всё: тело, местоположение, время, мои способности, тебя. Назови её… Протокол «Сёгун».

Нейра замолчала.

В висках появился лёгкий, едва уловимый гул — признак того, что её вычислительные мощности работают на пределе. Она перебирала терабайты исторических данных, строила миллионы вероятностных моделей, просчитывала сценарии до конца XVI века.

Чтобы как-то убить время, я лежал и просто слушал симфонию древнего мира. Вой ветра в ущелье. Вечный бас водопада. Методичный стук ножа Нобору. Во всём этом была какая-то странная красота…

Прошло несколько минут. Может, десять. Может, полчаса. Время в пещере текло иначе. И Система заговорила.

— Программа сформирована. Учтены все доступные вводные. Активировать протокол «Сёгун»?

Я открыл глаза. Сквозь дыру в потолке я увидел свод пещеры. На нем зигзагом шла трещина и образовывала силуэт, похожий на летящую птицу. Или на клинок. У кого какая фантазия…

— Активируй. — прошептал я, и слова растворились в гуле водопада и стуке ножа.

Слабость накрыла меня тёплой, тяжёлой волной. Боль, усталость, горечь трав — всё это смешалось в однородную массу, утягивающую на дно сна. Сознание тонуло в целебной темноте…

Последним, что я услышал, был тихий и нежный голос Нейры:

— Активация подтверждена. Протокол «Сёгун» запущен. После вашего пробуждения начнем работу. А я пока займусь перераспределением ресурсов организма для скорейшего выздоровления… Приятных снов, Андрей Григорьевич…