ГЛАВА 3

— Мы условились встретиться у верхних речных ворот, — сказал Кадел, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Почему вы переменили планы?

Не меняя позы, женщина улыбнулась при виде кинжала:

— Это предназначалось для меня? Надеюсь, что нет. Убивать советника герцога неблагоразумно.

Кадел убрал кинжал в ножны под блузой.

— Почему вы переменили планы? — повторил он.

Женщина села и легко пожала плечами.

— Вы пользуетесь репутацией опасного человека, Кадел. Я предпочитаю встречаться с опасными людьми на своих условиях и сама выбираю время и место встречи.

— Именно из-за моей репутации вы меня и наняли. Мне кажется странным, что вы вдруг начали меня бояться.

На губах женщины вновь появилась улыбка, хотя ее желтые глаза оставались мрачными.

— Я не говорила, что боюсь вас. Если вы подольше пообщаетесь с кирси, то поймете, что нас нелегко напугать.

Кадел содрогнулся при одной мысли об этом. Он не имел ни малейшего желания общаться с кирси дольше, чем было необходимо. Не только потому, что их магическая сила наводила на него страх. Сам вид кирси внушал ему отвращение. Со своими белыми волосами и мертвенно-бледной кожей они больше походили на призраков, нежели на людей, — словно явились из Подземного Царства по велению самого Байана, чтобы жить среди инди.

Кирси пришли из Южных Земель в Прибрежные Земли, перевалив через Пограничную гряду, почти девять веков назад, вознамерившись покорить северные племена с помощью магии и сверкающих кинжалов. Но они потерпели поражение, а оставшиеся в живых после вторжения рассеялись по королевствам. Однако каким-то образом — несомненно, благодаря своей магической силе — они очень скоро заняли самое высокое положение при всех дворах Прибрежных Земель. До сего дня кирси пользовались огромным влиянием во всех семи королевствах, служа советниками у королей, королев, герцогов и танов.

Энид тихо рассмеялась:

— Вас не прельщает перспектива долгого сотрудничества с кирси. И напрасно. Мы имеем доступ к деньгам, мы живем во всех королевствах Прибрежных Земель, и мы живем недолго — последнее должно казаться чрезвычайно привлекательным человеку с вашими способностями.

— Я работаю за деньги, — сказал Кадел бесстрастным голосом. — А не в интересах одной группировки против другой.

— Я понимаю. Но я надеялась, что вы подумаете над предложением поработать на нас в будущем, когда возникнет необходимость. Все знают, что Кадел Нистаад из Сирисса — лучший наемный убийца.

Кадел оцепенел, услышав свою фамилию. Даже Джедрек не знал ее. Он сделал все возможное, чтобы оставить семейное имя в прошлом, когда шестнадцать лет назад покинул родной дом на юге Сирисса, — даже инсценировал собственную смерть, дабы близким сообщили, будто он отправился в Подземное Царство. Наемный убийца не мог позволить себе иметь прошлое или имя — по крайней мере такое, по которому можно установить его личность. Поэтому он решил избавиться от своего. И до сих пор был уверен, что ему удалось исчезнуть.

— Откуда?.. — Кадел умолк, не желая показывать женщине свое смятение.

— Откуда я знаю ваше полное имя? — Она раскрыла ладони. — Я много чего о вас знаю. Ваш отец — средней руки дворянин из Сирисса (кажется, виконт), который больше интересуется своими виноградниками и лошадьми, чем политикой. Ваша мать — дочь маркиза, который надеялся, что она сделает лучшую партию. Ее первая — и, как оказалось, последняя — беременность разбила все надежды отца и сделала брак с виконтом неизбежным. Вы покинули дом в шестнадцать лет, даже не пройдя обряд Посвящения. Причина вашего ухода не вполне понятна, хотя, кажется, у вас вышла история с одной девушкой и соперником в любви, которого нашли убитым.

Кадел подошел к единственному окну и стал смотреть вниз, на узкий переулок.

— Откуда вы все это знаете?

— Я первый советник герцога Торалдского. И я кирси. Я располагаю такими средствами и возможностями, о которых вы и представления не имеете. Никогда не забывайте об этом, Кадел.

Словно желая доказать истинность своих слов, женщина достала кожаный мешочек, который звякнул так же, как недавно звенел кошелек трактирщика, и протянула Каделу.

Он неохотно взял его — тяжелый, полный монет, — коротко взглянул на Энид, раскрыл мешочек и высыпал содержимое на ладонь. Около двадцати золотых монет. Двести киндов.

— Это больше, чем мы договаривались, — спокойно сказал Кадел, ссыпая деньги обратно.

— Вот видите? Иногда перемена планов оказывается выгодной. — Она пристально посмотрела на него, словно ожидая ответа, а когда он промолчал, продолжила: — Считайте дополнительную плату приглашением к дальнейшему сотрудничеству. Как я уже говорила, мы, возможно, захотим снова воспользоваться вашими услугами.

Кадел смотрел на кошелек, чувствуя приятную тяжесть монет в руке, но думал только о скрытой угрозе, которая стояла за этой демонстрацией осведомленности о его прошлом. Поощрение, сказала женщина. А на случай, если он откажется, показала кнут.

— Как насчет сегодняшнего вечера? — спросил Кадел, не отрывая взгляда от кошелька.

— Он уедет из города сразу после пира. Он будет в Северном лесу.

— В лесу? — Кадел поднял глаза.

— Он отдает дань уважения памяти отца, который погиб там несколько лет назад. Кажется, несчастный случай на охоте.

— Вы знаете, куда именно он поедет?

Женщина кивнула:

— Его отец погиб неподалеку от храма Кебба, на северной опушке леса, на западном берегу реки Торалд. Вы знаете это место?

— Да.

— Насколько я поняла, он будет там.

— И вы хотите, чтобы это произошло именно там?

Она улыбнулась, показав мелкие острые зубы, такие же белые, как ее волосы.

— По-моему, очень удобное место. Оно подошло для отца, подойдет и для сына.

Кадел не ответил, и мгновение спустя женщина продолжила:

— Я хочу, чтобы это выглядело как ограбление. Его дядя только сегодня говорил о том, что ярмарка привлекает в город толпы злодеев и преступников. Он легко поверит, что в случившемся повинен один из них.

— Хорошо.

— Следовательно, никто не должен видеть, как вы покидаете город: вам нужно выбраться из Торалда, минуя ворота.

Теперь настала очередь Кадела улыбнуться.

— Это проще простого.

— Возвратиться вам тоже следует незаметно. Вас должны увидеть здесь завтра. Если вы просто исчезнете, это вызовет подозрения.

Кадел взвесил в руке кошелек:

— Вы щедро заплатили мне, первый советник, поскольку знаете, что я лучший. Предоставьте мне самому позаботиться обо всех деталях. Никто не увидит, как я покидаю город или возвращаюсь, и я не собираюсь никуда исчезать. На самом деле я собираюсь петь «Погребальную песнь» на похоронах молодого лорда.

— Буду ждать этого с нетерпением, Кадел. Говорят, вы поете превосходно.

Он поблагодарил за комплимент легким поклоном.

— Есть ли у нас еще вопросы, требующие обсуждения, первый советник?

— Нет, — сказала женщина. — А теперь оставьте меня.

Кадел несколько растерялся:

— Но это моя комната.

— Да. Но никто не должен видеть, как я ухожу.

— Мне нужно переодеться.

— Пожалуйста. — Она приподняла бровь и застенчиво улыбнулась. — Как вам угодно.

И снова Кадел задрожал, словно от дуновения холодного ветра. Но первый советник оставалась непреклонной. В конце концов Кадел встал в дальнем углу комнаты, спиной к ней, и сменил широкую блузу и штаны, в которых выступал, на простое темное платье, гораздо более пригодное для предстоявшей ему ночью работы. Переодевшись, он молча прошел к двери и взялся за ручку. Потом остановился и вновь повернулся к женщине.

— Почему вы хотите его убить? — спросил он.

Прежде Кадел никогда не задавал своим нанимателям такого вопроса, но никто прежде и не требовал убить будущего короля.

Женщина несколько мгновений внимательно смотрела на него, словно раздумывая, отвечать на вопрос или нет. Наконец она легко пожала плечами:

— Мы чувствуем, что сейчас у нас есть возможность взять власть в свои руки, влиять на события здесь, в Прибрежных Землях. Мы не хотим упускать такой шанс.

— При дворах служит так много кирси, что я думал, вы уже обладаете всем необходимым вам влиянием.

Энид снисходительно улыбнулась:

— Далеко не всё в нашей власти. Иногда события подсказывают нам, как действовать. Например, гибель людей в Галдастене. Историческая случайность, поступок безумца. То же самое с несчастным случаем, повлекшим за собой смерть отца молодого лорда. Еще одна случайность — или воля богов. Но благодаря этим событиям появилась возможность, о которой я упомянула только что. А с вашей помощью мы используем эту возможность в своих интересах.

Кадел кивнул, почувствовав великое облегчение при мысли, что хоть какие-то события в Прибрежных Землях происходят независимо от магии кирси. Все же он не мог не понимать, что, убивая по заказу беловолосых, он заведомо помогает им извлечь выгоду из дальнейших событий.

Он повернулся и открыл дверь, но еще не успел выйти, когда женщина-кирси окликнула его по имени.

Кадел снова обернулся и вопросительно посмотрел на нее.

— А что, собственно, вас так смущает в кирси? Наша магическая сила? Наша внешность?

— И первое, и второе, — ответил он. — Но главным образом то обстоятельство, что вы здесь люди пришлые. Ваше место в Южных Землях. Прибрежные Земли принадлежат нам.

Она кивнула:

— Понимаю.

— Это все?

— Да. Постарайтесь хорошенько, Кадел, — и однажды деньги, полученные сегодня, покажутся вам жалкими грошами.

Он почувствовал, как у него вздулись желваки на скулах, но еще раз поклонился, а потом вышел из комнаты и отправился на поиски Джедрека. Деньги — это деньги, говорил он себе по дороге. Не важно, как их зарабатываешь. Безусловно, именно так скажет Джедрек.

Кадел нашел товарища на городском рынке, где тот торговался с разносчиком, пытаясь сбить цену на санбирийский клинок.

— Перестань, Хонок, — сказал Кадел, подойдя к ним. — Ты все равно не можешь себе позволить такую покупку.

Джедрек бросил на него недовольный взгляд и снова посмотрел на торговца.

— Могу, если этот везирнийский баран будет разумным.

— Двенадцать киндов — именно та разумная цена, на которую я согласен, — раздраженно сказал разносчик.

— Кинжал может стоить двенадцать киндов в Везирне, приятель, но в любом другом месте он стоит вдвое дешевле.

— Мы дадим тебе за него десять киндов, — сказал Кадел. — Это наше последнее слово.

Несколько мгновений торговец настороженно всматривался в него и наконец сдался:

— По рукам.

Стараясь не показывать туго набитый кошелек, полученный от женщины-кирси, Кадел извлек из него две пятикиндовые монеты и отдал торговцу. Последний взял деньги и демонстративно протянул кинжал Каделу, а не Джедреку.

— Благодарю вас, дорогой сэр, — сказал он Каделу, и его сморщенное лицо расплылось в беззубой улыбке. Потом он хмуро взглянул на Джедрека. — Всегда приятно иметь дело с благородным господином.

Кадел коротко кивнул и отошел прочь. Джедрек бросился за ним, протягивая руку за кинжалом. Но Кадел отдал его не сразу: он внимательно рассматривал блестящий стальной клинок и полированную деревянную рукоятку. Поистине великолепная работа. Санбирийские клинки считались лучшими в Прибрежных Землях, если не считать уулранских, которые были большой редкостью. Наконец он протянул кинжал Джедреку.

— Спасибо. — Джедрек полюбовался клинком. — Можешь вычесть десять киндов из моей доли.

— Непременно, — сказал Кадел. Он помолчал, а потом добавил: — Это хороший кинжал. Лучше, чем требуется музыканту.

Джедрек бросил на него быстрый взгляд:

— Тогда зачем ты купил его мне?

— Ты все равно уже привлек к себе внимание. По мне, так лучше убраться отсюда поскорее, не поднимая шума, чем позволить тебе торговаться с этим бараном до самого заката.

Худое лицо Джедрека приняло угрюмое выражение; он потряс головой:

— Так, значит, мне теперь даже нельзя купить кинжал? Ты на это намекаешь? Да брось, Ка… — Он вовремя спохватился. — То есть Корбин. Это глупо. Мы только что дали великолепное представление, и не нужно скрывать тот факт, что нам за него хорошо заплатили. Неужели я не вправе потратить честно заработанные деньги?

Он рассуждал здраво.

— Ты недавно сказал, что я теряю осторожность, — продолжал Джедрек, стараясь говорить тихо. — По-моему, с таким же успехом можно сказать, что ты слишком уж осторожничаешь. Именно ты ведешь себя как старик, а не я.

Кадел с трудом подавил желание ударить Джедрека. Но он вынужден был признать, что товарищ прав. Одно дело — сохранять благоразумие, и другое дело — руководствоваться в своих поступках только чувством страха. Во многих отношениях это не менее опасно, чем вовсе потерять бдительность. Ведь вполне возможно, что своими усиленными стараниями держаться в тени они только привлекали к себе внимание. Да, покупка кинжала — это мотовство. Но странствующие музыканты должны защищаться от грабителей, и нет ничего странного в том, что Джедрек после блистательных выступлений решил сделать себе небольшой подарок.

Встреча с первым советником привела Кадела в смятение, но он не имел права срывать свое раздражение на Джедреке.

— Ты прав, — сказал Кадел. — Пользуйся на здоровье. Это хороший кинжал. Лучше, чем мой, если честно.

Джедрек несколько мгновений пристально смотрел на него, словно пытаясь понять, серьезно Кадел говорит или нет. В конце концов он ухмыльнулся:

— Я это сразу понял. Именно поэтому и захотел купить его. — Он засунул кинжал за пояс, накрыл блузой и чуть погодя спросил: — Где у тебя назначена встреча?

— Она уже состоялась.

— Что?

— Наниматель ждал меня в нашей комнате.

— Откуда он узнал, где мы остановились? Как он прошел мимо хозяина гостиницы?

Кадел не видел нужды поправлять товарища.

— Понятия не имею.

Джедрек понизил голос до шепота:

— Так мы идем на дело ночью?

— Да. В лес. Он будет верхом.

— Это не проблема.

Кадел кивнул:

— Согласен. Нам также придется выбираться из города, минуя ворота.

— Это тоже не проблема. Он уже заплатил тебе?

— Да. Вдвое больше обещанного. — Кадел ухмыльнулся, увидев лицо товарища. — Жалеешь, что не купил кинжал побольше?

— Надо было купить два.

Они прошлись по городу и вернулись в свою гостиницу.

— Ступай наверх, переоденься, — велел Кадел. — Потом спускайся ко мне. Мы поужинаем и вернемся на рыночную площадь. Оттуда в нужный час пройдем к городской стене.

Джедрек кивнул и стал подниматься по лестнице, а Кадел занял место за столом в задней комнате трактира и заказал две порции дичи с овощами.

Двое мужчин неторопливо поужинали. Здесь готовили не особенно хорошо, но и не так скверно, как в некоторых других трактирах, где Каделу приходилось останавливаться за многие годы странствий. Они покинули гостиницу, когда зазвонили вечерние колокола. Небо потемнело до густого синего цвета, и только на западе все еще полыхал желтым и алым огнем закат. На востоке, прямо над городской стеной, висела белая Панья — луна кирси. Высоко в небе мерцала россыпь звезд — бледных, как кожа кирси. Стояло полное безветрие, а значит, незаметно проскользнуть мимо стражников им будет непросто, но зато они легко услышат приближение жертвы.

Кадел и Джедрек неспешным шагом вернулись обратно на рыночную площадь. Многие торговцы уже убрали свои лотки, освободив место для бродячих артистов, выступавших на ярмарке. Взлетали ввысь акробаты, кружась и кувыркась в воздухе, словно ласточки в жаркий день. Яркие струи пламени вырывались из ртов пожирателей огня, и жонглеры подбрасывали в теплый благоухающий воздух золотые и серебряные шары. Труппа волшебников-кирси вызывала из пустоты языки огня всех мыслимых оттенков, которые плясали и кружились, точно живые. Вдоль улицы, на некотором расстоянии друга от друга, стояли музыканты, и к мелодии одной группы примешивалась музыка следующей.

В самом центре Торалда, перед большой палаткой, где прорицатель-кирси предсказывал будущее, выстроилась длинная очередь юношей и девушек, достигших возраста Приобщения и Посвящения. Несмотря на все увлекательные представления, которые разыгрывались на ярмарке Бодана, — на танцоров, стремительно и плавно кружившихся на улицах; на сокольничих, демонстрировавших способности своих птиц; на состязания в силе, ловкости и умении владеть мечом, проводившиеся между мужчинами, способными держать оружие в руке, — предсказание будущего оставалось гвоздем программы, каковым оно являлось на всех народных гуляниях в других королевствах Прибрежных Земель. Только о нем и думали дети в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет все месяцы, предшествовавшие прибытию ярмарки в их город.

Предсказание судьбы являлось еще одним обычаем Южных Земель, распространившимся в северных королевствах после вторжения кирси. Представитель племени беловолосых, обладавший даром провидения, прозревал судьбу каждого ребенка с помощью Кирана, огромного кристалла, по слухам обладавшего собственной магической силой.

За годы странствий по Анейре, Везирну, Сириссу и Брэдону с ярмаркой Бодана, санбирийской ярмаркой и другими Кадел много чего узнал о предсказаниях и предсказателях. Он знал, например, что сам по себе Киран не более чем красивый камень. Он служил своего рода посредником: через него волшебники-кирси передавали охваченным благоговейным трепетом детям свои мысленные образы. Обряд Приобщения, проводившийся в более раннем возрасте, тоже по своему существу был не тем, чем казался. Возможно, некогда он действительно являлся магическим таинством, но с течением времени превратился просто в способ направить ребенка на обучение тому или иному ремеслу по достижении подходящего возраста. И все же для детей, которые зачарованно смотрели в Киран, в то время как кирси вызывали перед их мысленным взором картины будущего, это оставалось чудом. Кадел до сих пор живо помнил свое Приобщение, хотя в явившихся тогда видениях не было ничего удивительного: он увидел себя взрослым мужчиной, владельцем поместья Нистаад, ухаживающим за своими виноградниками и конюшнями и собирающим дань с окрестных деревень. Тогда он счел это пророчеством. Позже, спустя много лет после побега из дому, он понял, что это было просто предположением, основанным на известных о нем сведениях.

Но с Посвящением все обстояло иначе. Оно совершалось по достижении ребенком шестнадцати лет и полностью основывалось на магии кирси. Пророчества Посвящения предсказывали счастливые браки или несчастную любовь, благополучие или беды, долгую жизнь или преждевременную смерть. Молодые люди, ожидавшие минуты встречи с Кираном, могли ребячиться в радостном ожидании или изнывать от страха, но никто не относился к этому обряду легкомысленно. Даже Джедрек, смеявшийся над легендами и плевавший на обычаи, однажды признался Каделу, что после своего Посвящения, открывшего ему картины той жизни, которую они вели сейчас, он еще много месяцев не мог прийти в себя.

Кадел часто задавался вопросом, что открыло бы Посвящение ему. Он покинул родительский дом сразу по достижении шестнадцати лет — прежде, чем ярмарка прибыла в деревню по соседству с Нистаадским поместьем. Высокий и сильный для своего возраста, с уже пробивавшимися черными усиками и бородкой, он казался гораздо старше своих лет. Пытаться пройти Посвящение в другой деревне значило бы только привлечь к себе внимание.

К настоящему времени Кадел точно знал, что показал бы ему Киран. Он жил такой жизнью, какой хотел жить. И не нуждался в том, чтобы чародей-кирси подтвердил это. Однако даже сейчас при виде детей Торадда, стоявших в очереди в палатку кирси, он почувствовал зов камня.

— Корбин! Хонок!

Внуренне поморщившись, Кадел обернулся на голос Анессы. Они с Джедреком не могли допустить, чтобы женщины втянули их в длинный разговор или, что еще хуже, уличили во лжи. Им уже следовало потихоньку двигаться к городской стене.

— Я думала, вы заняты сегодня вечером, — сказала Анесса. Она была в длинном синем платье цвета вечернего неба над городом, с дразняще-глубоким вырезом на груди.

Кадел растянул рот в улыбке:

— Так и есть. Мы как раз направляемся на встречу.

— Вы уверены, что нам не удастся заманить вас на пир?

— К сожалению, да. А вы уверены, что нам не удастся уговорить вас задержаться в Торалде на день-другой?

Она кивнула:

— К сожалению, да.

Кадел бросил беглый взгляд на Калиду, упорно прятавшую глаза; лицо женщины было красным, как ее платье.

— Ну ладно, — неловко сказала Анесса. — Нам пора идти.

— И нам тоже.

— Еще раз до свидания, Корбин. До свидания, Хонок.

— Надеюсь, нам еще выпадет счастье спеть с вами снова.

Анесса и Калида повернулись и пошли по дороге, ведшей к Торалдскому замку. Проводив женщин взглядом, Кадел и Джедрек двинулись обратно через рынок к южной окраине города. Кадел предпочел бы перебраться через городскую стену где-нибудь между южными и восточными воротами, но вся территория там принадлежала храму Амона, а Кадел хотел избежать случайных столкновений со священнослужителями. Поэтому они направились к юго-западной стене, тянувшейся между южными воротами и речными. В этой части города вдоль узкой улочки стояли немногочисленные домишки. Но большинство их обитателей были либо на пире, либо на ярмарке. Ни в одном окне не горел свет, и на улице было пустынно.

По меньшей мере шесть стражников несли караул у одних и шесть у других ворот, и еще двое ходили взад-вперед по стене на каждом из трех участков между воротами, разделенных невысокими сторожевыми башнями; каждую из этих башен освещали два ярких факела. Очевидно, лучше всего было перелезть через стену где-нибудь ближе к середине среднего участка, по возможности дальше от факелов и хорошо охраняемых ворот.

Сейчас надлежало правильно выбрать момент, чтобы перелезть через стену, а это зависело от того, каким образом стражники решили нести дозор на среднем участке. Если они ходили по стене парой, проскочить незаметно было сравнительно просто. А если они ходили порознь, перед Каделом и Джедреком вставала гораздо более трудная задача.

Пробравшись по возможности тише сквозь высокую траву, росшую на пустыре за домами, двое мужчин приблизились к стене. Сложенная из нетесаного камня, она достигала по меньшей мере двенадцати ярдов в высоту. Стараясь держаться в тени, Кадел посмотрел на освещенную факелом сторожевую башню, пытаясь установить местонахождение стражников. Он услышал их прежде, чем увидел. Они громко разговаривали и смеялись, шагая по стене в северном направлении. Кадел и Джедрек подождали, пока стражники пройдут мимо, а потом начали подъем.

За годы странствий по Прибрежным Землям Каделу и Джедреку приходилось взбираться по таким отвесным скалам в Глендиврских и Санбирийских горах и в Серых горах Везирна, которые большинству людей показались бы неприступными. Однажды, несколько лет назад, они взобрались по крутому склону на пик Базакской гряды на юге Анейры, чтобы убить одного анейранского аристократа, любившего охотиться в горах на медведей. На этой стене было довольно много выступов, служивших удобной опорой для рук и для ног. Они карабкались быстро, как ящерицы, и скоро оказались в нескольких метрах от верха стены.

Снова заслышав голоса стражников, Кадел поднял руку, давая Джедреку знак остановиться.

— …Три паршивые ночи подряд, — говорил один, приближаясь вместе с товарищем к тому месту, где Кадел и Джедрек замерли, прижавшись к стене всем телом. — И во время ярмарки, как назло. Это несправедливо.

— Капитану нет дела до справедливости. Если бы ты отдал ему свое месячное жалованье, возможно, он отпустил бы тебя. Я лично выхожу в дозор вторую ночь подряд. И похоже, выйду завтра.

— Это все из-за пира. Именно там сейчас капитан. Со своими любимчиками. Они обжираются бараниной и вином, в то время как мы…

Голоса и цоканье сапог по булыжнику постепенно стихли в отдалении. Кадел коротко кивнул, и они с Джедреком продолжили подъем. Однако, когда Кадел стал нашаривать рукой следующий выступ, камень под его правой ногой пошатнулся. Лихорадочно пытаясь найти хоть какую-нибудь опору, он уцепился за первый попавшийся камень. Но тот вывалился из стены и остался у него в руке. Выступ, на который он опирался правой ногой, обломился, и его левая нога тоже сразу соскользнула в пустоту. Он повис на одной левой руке. Маленькие камешки со стуком осыпались по стене в траву. Кадел быстро нашел новые опоры для ног, но было уже поздно. Стражники оборвали свой разговор и возвращались обратно.

Кадел взглянул на Джедрека, который смотрел на него с такой яростью, словно товарищ проорал его имя во всю глотку. Стражники подошли совсем близко. При свете полной белой Паньи заметить двух человек на фоне темной стены было ничуть не трудно. Поэтому Кадел сделал единственное, что оставалось в данной ситуации. Он до сих пор сжимал в правой руке камень и теперь, когда стражники приблизились, размахнулся и изо всей силы швырнул его через стену, в ночное небо. Спустя несколько секунд он услышал, как камень упал на землю за пределами города.

Стражники тоже услышали. Они остановились прямо над Каделом и Джедреком, но у противоположного края стены.

— Видишь что-нибудь? — спросил один.

— Ни одной собаки. Когда Панья стоит так низко, там внизу тьма кромешная.

— Я точно слышал какой-то шум.

— Я тоже. Но поверь, это не человек. Я в жизни не встречал человека, способного видеть в такой темноте.

— Думаешь, это волки?

Второй стражник расхохотался:

— Волки? Скорее всего крысы или лиса. — Он снова рассмеялся и повторил, когда они двинулись дальше: — Волки!

— Наверное, надо сообщить часовым.

— Ну конечно, всенепременно. Мы сообщим часовым, что город осажден стаей ежей.

Кадел глубоко вздохнул и снова посмотрел на Джедрека. Товарищ широко ухмылялся; его темные глаза блестели в лунном свете. Кадел тоже выдавил из себя улыбку.

Когда голоса стражников стихли в отдалении, они проворно закончили подъем, осторожно осмотрелись вокруг, стараясь не слишком высовываться, перемахнули через парапет, торопливо пересекли шедшую по верху стены дорожку и начали спускаться с другой стороны. Без дальнейших осложнений и задержек они спустились на землю прежде, чем Панья взошла достаточно высоко, чтобы осветить внешнюю сторону городской стены.

— Куда теперь? — шепотом спросил Джедрек.

— К храму Кебба, что у реки.

Товарищ улыбнулся, и Кадел знал почему. Кебб. Покровитель зверей, бог охоты.

— Как символично, — только и сказал Джедрек.


Большой зал Торалдского замка заливал мерцающий свет факелов и свечей. Воздух был насыщен запахами жареного мяса, свежеиспеченного хлеба и сладкого вина. Вдоль стен огромного помещения стояли десятки длинных деревянных столов, уставленных блюдами с бараниной, дичью, жирным мясом, темными хлебами, тушеными овощами, свежими фруктами и бутылями вина из торалдских погребов. За столами тесно сидели мужчины, женщины и дети, чьи разговоры и смех сливались в нестройный гул.

В середине зала оставалось свободное место для танцев, которые должны были начаться сразу после пира, а прямо напротив главного стола, стоявшего на высоком помосте, играли музыканты.

Филиб любил это зрелище. Сколько он помнил, устраивавшийся по случаю ярмарки пир всегда оставался для него одним из самых значительных событий в году — наряду с его собственными именинами и Ночью Двух Лун месяца Бодана.

Однако в этом году он не испытывал обычной радости. Возможно, молодой лорд тяготился мыслью о том, что скоро навсегда покинет Торалд. А возможно, он просто повзрослел. Так или иначе, Филибу казалось, что пир тянется уже долгие часы, хотя городские жители все еще продолжали стекаться в замок и усаживаться за столы.

Не помогало даже присутствие Ренель, которая сидела в дальнем конце зала, в черном платье, подаренном Филибом, с распущенными по плечам огненно-рыжими волосами. Время от времени они встречались взглядами, и она улыбалась Филибу той едва заметной загадочной улыбкой, при виде которой у него обычно прыгало сердце от счастья.

«Твоя мать боится, что ты слишком сильно привязался к девушке». Филиб даже не понимал толком, что это значит. Слишком привязался. Возможно ли такое?

Ренель рассердилась на него из-за прошлой ночи, как он и предполагал. Но она не умела долго дуться. Когда Филиб отыскал девушку на рыночной площади, они выбрались из города через потайные ворота, обогнули снаружи замок с его легендарным двойным крепостным рвом и прошли по своей тайной тропинке на берег реки. Там они предались любви в тени ив, как очень часто делали в течение последнего года.

Перед самым закатом, когда тени сгустились и воздух посвежел, Филиб оставил девушку на берегу. Но прежде чем уйти, пообещал Ренель, что они проведут вместе сегодняшнюю ночь и (необдуманные слова!) все следующие. Глупая клятва. Они оба понимали это. Но Филиб с радостью отдал бы все королевство за улыбку, озарившую в тот миг лицо возлюбленной.

Он все еще ощущал на губах вкус ее кожи, ощущал прикосновение ее рук к спине. Но сейчас, сидя в глубине большого зала между дядей и матерью, он чувствовал, что они с ней далеки друг от друга, как никогда.

«Я буду с ней сегодня ночью, после поездки», — сказал себе Филиб.

И словно в ответ другой голос — не отца ли? — прозвучал у него в уме: «Ты станешь королем в течение года». «Я могу взять ее с собой в Город Королей».

«Зачем? Вы никогда не сможете пожениться. Дети, которых она родит от тебя, будут незаконнорожденными. А твоя жена? Неужели ты готов поставить под удар свой брак, еще даже не встретившись с женщиной, которая станет твоей королевой?»

Он хотел только одного: вскочить на коня и поскакать прочь. Убраться из этого зала, из этого замка, из этого города.

— Вам нездоровится, милорд?

Филиб повернулся и увидел первого советника, которая сидела по левую руку от его матери и пристально смотрела на него встревоженными бледно-желтыми глазами.

— Нет, все в порядке, Энид. Спасибо.

— Ты не передумал ехать сегодня, Филиб? — спросил дядя.

Филиб почувствовал, как напряглась мать.

— Нет. Я поеду сразу по окончании пира.

— По-моему, это прекрасный способ чтить память герцога. Ты согласна, Нерина? — Тоббар незаметно подмигнул Филибу, который широко улыбнулся в ответ.

— А по-моему, вы двое вступили в заговор за моей спиной, — ответила она, сурово сдвинув брови. Мгновение спустя ее лицо смягчилось. — Полагаю, в этом нет ничего плохого.

— Это на самом деле приятные поездки, — сказал Филиб. — Возможно, когда-нибудь ты поедешь со мной и сама в этом убедишься.

Мать опасливо посмотрела на него:

— Я предпочитаю наслаждаться уютом своих покоев. У меня нет ни малейшего желания ехать на ночь глядя в лес, когда путь освещают только луны и звезды.

— Весьма разумно, миледи, — заметила Энид.

Вскоре дядя поднялся с места и произнес традиционную хвалебную речь. В согласии с обычаем он назвал всех богов по имени, перечислив милости, явленные каждым из них в свой месяц в течение прошедшего года, и закончил, конечно, Боданом — богом смеха и покровителем ярмарки, имя которого носил последний месяц года. Затем он поблагодарил Орию Крениш и Джегора джал Сенна — женщину-инди и мужчину-кирси, устроителей ярмарки, которые теперь сидели за почетным столом вместе с Филибом и остальными.

В прошлом, когда Ория и Джегор впервые взяли на себя управление ярмаркой, их брак обсуждался повсюду. Некоторые воспринимали его как оскорбление. Браки мужчин-инди и женщин-кирси запрещались законом ввиду опасности, которой подвергались женщины-кирси, зачавшие от мужчин-инди. Подобные союзы назывались грехом лун, поскольку Панья, понесшая от Илиаса, умерла при родах. С другой стороны, браки женщин-инди и мужчин-кирси дозволялись законом. Но люди, считавшие, что два народа не должны смешиваться, — а таких было много не только в Эйбитаре, но и во всех королевствах Прибрежных Земель, — по-прежнему видели в подобных браках преступление. Многие эйбитарские герцоги отказывались принимать Джегора и Орию на пирах, устраивавшихся по случаю ярмарки. К его чести, отец Филиба был не из их числа; а Джегор и Ория, к их чести, продолжали приезжать со своей ярмаркой во все обнесенные крепостными стенами города Эйбитара, не обращая внимания на отношение, которое там встречали. Со временем все смирились с их браком, и другие герцоги смягчились. Однако даже сейчас Филиб видел, что многие из присутствующих вытягивают шеи, чтобы получше рассмотреть супружескую чету. На многих лицах читалось отвращение.

Наконец Тоббар закончил свою речь, поблагодарив всех гостей, пришедших на пир и принявших участие в празднестве вместе с семейством Торалдов.

— Прекрасная речь, сир, — сказала Энид, когда герцог опустился в кресло.

— Спасибо, Энид. — Он бросил взгляд на Филиба, улыбаясь доброй улыбкой. — Если ты уже вволю повеселился, можешь ехать.

— Так рано? — быстро спросила Энид.

— Я согласна с первым советником, — сказала мать Филиба, не дав раскрыть рта Тоббару. — Еще слишком рано. Тебе нет необходимости оставаться тут до самого конца, Филиб, но мне кажется, было бы невежливо уйти сейчас.

Тоббар пожал плечами, словно говоря: прощу прощения, я сделал все, что мог.

— Конечно, матушка, — сказал Филиб. — Я в любом случае собирался задержаться. Я хотел потанцевать с Ренель перед уходом.

Мать побледнела:

— Ты шутишь.

— Нисколько. Разве ты не видишь, как очаровательно она выглядит сегодня?

Мать яростно уставилась на него, плотно сжав губы. Тоббар сдавленно хихикнул.

— Подожди еще немного, — наконец сказала она. — И потом можешь ехать.

Филиб улыбнулся:

— Спасибо, матушка.

Из уважения к матери Филиб просидел на пиру еще довольно долго: большинство гостей уже закончили есть, а некоторые начали танцевать, когда он поднялся с места.

Несмотря на то что он сказал герцогине, Филиб вовсе не собирался танцевать с Ренель. Хотя многие знали, что они любовники, столь откровенное признание их связи все сочли бы неприличным. Они оба понимали это. Однако, покидая зал, Филиб поймал взгляд девушки, и они обменялись улыбками.

Выйдя из зала в центральный двор замка, Филиб сделал глубокий вдох. Он не сознавал, насколько жарко было в помещении, покуда прохладный воздух не остудил его разгоряченные щеки. Он чувствовал соленый запах океана Амона и слышал звуки музыки, долетавшие до замка из города.

Хотя Филибу не терпелось поскорее вскочить на своего коня, он прошел через западный двор неспешным шагом, с наслаждением подставляя лицо легкому ветерку. Ярко светила Панья, и его длинная тень ползла по мощеной дорожке и траве на обочине.

Галдис, серый жеребец Филиба, уже стоял под седлом в ожидании хозяина за воротами конюшни.

— Он в полной готовности, милорд, — сказал помощник конюха, когда Филиб вошел в конюшню и погладил животное по морде.

Филиб кивнул.

— Спасибо, Доран. — Он бросил пареньку серебряную монету.

Филиб вывел коня через западные ворота замка и только потом вскочил в седло. Обычно он проезжал через весь город к южным воротам, но сегодня, поскольку улицы были запружены артистами и лоточниками, решил покинуть город через верхние речные ворота. Выехав за городскую стену, он двинулся в южном направлении вдоль реки, чтобы потом повернуть на восток, к лесу. Это был более длинный путь, но сейчас, любуясь дрожавшими на глади реки бликами лунного света, Филиб нашел его и более приятным. Скоро он достиг Северного леса и направился к храму, где скончался отец.

Он начал свои поездки почти пять лет назад, в ночь полной Паньи месяца Байана, ровно через месяц после смерти отца. Тогда Филиб был тринадцатилетним подростком, неуклюжим и неуверенным в себе. Мальчик обожал отца, и, когда тот погиб в результате несчастного случая, ему показалось, будто весь мир вокруг него рухнул. Будучи единственным сыном герцога (Симм, младший брат, умер от чумы в младенчестве), он унаследовал все личные вещи покойного: меч и доспехи, кинжал и охотничий лук, седло и плащ из меха рыси, который был на нем во время последней охоты. Мать обещала Филибу сохранить все это до времени, когда он станет достаточно взрослым, чтобы держать в руках оружие и носить доспехи. Но Филиб не мог ждать. Каждая вещь представлялась ему бесценным сокровищем, маленьким кусочком жизни любимого отца. Подсознательно мальчик верил, что боль утраты пройдет, душевная рана затянется, если он окружит себя принадлежавшими отцу вещами. Задолго до того как золотой перстень с печаткой стал Филибу впору, он носил его на цепочке на груди. Каждую ночь в течение первого года после смерти герцога он обычно лежал без сна в своей постели, пристально глядя на печатку, блестевшую при свете свечи. Золотой жеребец, герб Торалдов. Он разговаривал с ним, словно с отцом, рассказывая о событиях минувшего дня и о матери.

В конце концов боль утраты действительно начала стихать — как и говорили мать, дядя и все остальные. Но наслаждение, которое он находил во владении отцовскими вещами, оставалось прежним. Тренируясь с отцовским мечом, мальчик чувствовал, что сам отец учит его сражаться. Охотясь с отцовским луком, он чувствовал, что Филиб-старший идет рядом с ним по следу кабана или лося. Сидя в отцовском седле, он чувствовал, что они скачут по лесу вместе.

Он медленно ехал между деревьями по тропе, пересеченной черными тенями, которые отбрасывали ветви в белом свете Паньи. Перекликались ночные дрозды, и пение птиц, вместе с ароматом огненных цветов и тихим журчанием реки, сладко волновало кровь. Где-то в отдалении ухала сова, и нежно шелестели листья, уступая ласкам легкого ветерка.

Когда впереди за деревьями показались огни храма, до слуха Филиба донесся новый звук — совершенно неожиданный. Где-то в лесу, неподалеку, пел мужчина.

Сначала он подумал, что слышит пение священнослужителя из храма, но скоро понял, что голос приближается слишком быстро. Певец тоже держал путь через лес и шел навстречу Филибу.

Почти сразу Филиб узнал мотив. Это была сирисская народная песня, которой в детстве мальчика научила одна из нянь. Ничего удивительного. Эйбитарская ярмарка собирала артистов, в том числе певцов, из всех королевств Прибрежных Земель. Поскольку Эйбитар издавна поддерживал со своим южным соседом хорошие отношения, среди людей, странствовавших с ярмаркой в этом году, было много уроженцев Сирисса.

Мгновение спустя из-за деревьев показался певец. Он шел пешком, и Филиб разглядел мужчину не сразу, поскольку тот был освещен только серебристым светом Паньи, лившимся сквозь тесные сплетения ветвей над головой. Высокий и худой, длинноногий и длиннорукий; распущенные темные волосы ниспадали на плечи, обрамляя приятное бородатое лицо. Когда он приблизился, Филиб увидел, что у него светлые глаза, хотя при лунном свете было непонятно, голубые они или серые.

Однако в первую очередь внимание Филиба привлек голос мужчины — сладостный и пьянящий, словно золотистое вино, которое подавали сегодня на пиру. Для такого крупного мужчины он был неожиданно высоким, но не настолько, чтобы звучать неестественно. Песня разносилась по лесу, как совсем недавно разносился щебет дроздов, и казалась такой же неотъемлемой частью лесной жизни, как журчание реки и шепот ветра. В волшебном голосе певца было что-то почти пугающее, и Филиб невольно содрогнулся, когда они с мужчиной обменялись улыбками и разминулись.

Он поехал дальше, по-прежнему неспешно, слушая, как голос за спиной постепенно стихает, словно рокот отбегающей от берега океанской волны. Огни храма теперь казались ярче, хотя омытые лунным светом каменные стены все еще оставались довольно далеко.

Внезапно Филиб осознал, что пение прекратилось. Он обернулся, но не увидел позади ничего, кроме окутанных тьмой деревьев.

Снова устремив взгляд вперед, мальчик увидел человека, стоявшего прямо перед ним на лесной тропе. Ростом он был пониже певца, но ненамного. У него были более короткие волосы, темные и непокорные. Его глаза казались черными в ночном мраке.

Сердце Филиба застучало громко, точно кузнечный молот. Он потянулся за кинжалом, проклиная себя за то, что не взял с собой меч.

— Принцам негоже гулять в лесу так поздно, — сказал мужчина. Он говорил с еле заметным акцентом, но Филиб все же узнал анейранский выговор. У него мучительно заныло под ложечкой.

Филиб ударил коня пятками по бокам, надеясь проехать мимо мужчины к храму, но в тот же миг сильные руки схватили его сбоку за ногу и за плечо. Мгновение спустя мальчик тяжело упал на землю; воздух с шумом вырвался из его легких, кинжал вылетел из руки.

Несмотря на сильную боль в груди и плече, он попытался подняться на ноги. Кто-то прижал его к земле, потом грубо перевернул на спину. Певец. Он приставил кинжал к горлу Филиба.

— У меня есть деньги! — с трудом выговорил Филиб еле слышным голосом. — Они ваши! Забирайте все!

— Прошу прощения, милорд, — сказал певец, в светлых глазах которого, впрочем, не отразилось ни малейшего сожаления. — Но кое-кто желает вашей смерти.

Филиб попытался вырваться, истошным голосом позвал на помощь, но певец с товарищем крепко держали его. Через секунду более высокий мужчина зажал мальчику рот мозолистой ладонью.

Еще несколько мгновений певец смотрел Филибу в глаза. А потом движением таким стремительным, что клинок сверкнул сплошным расплывчатым пятном в свете луны, перерезал жертве горло.


Настоятель только-только погрузился в сон, когда его разбудил пронзительный крик. Человек, живущий в лесу, среди зверей Кебба, слышит по ночам много странных звуков. В последний момент жизни, когда когти совы смыкаются на горле жертвы, даже заяц порою вопит не хуже призраков Подземного Царства.

Но то были вопли иного рода. Их издавал человек.

Настоятель зажег свечу и вышел из своих покоев. В передней спал один из послушников. Очевидно, он не слышал криков. В свете Паньи послушник казался ужасно юным. Настоятелю очень не хотелось будить его. Но если кто-то в лесу нуждался в помощи, негоже было оставлять его одного.

Он осторожно потряс мальчика за плечо.

Мгновение спустя послушник потер кулаками глаза и сел в постели.

— Да, отец настоятель, — пробормотал он сонным голосом. — Чем могу служить?

— Я слышал какие-то крики в лесу. Возьми два факела и жди меня у ворот.

Мальчик кивнул, хотя сдвинулся с места не сразу. Наконец он встал с постели и, шаркая ногами, поплелся к двери.

— Вот и молодец! — сказал настоятель ему вслед. Он вернулся в свою комнату за сумкой для оказания первой помощи — кожаным мешочком, пахнувшим буквицей и обычными лекарственными травами. Он умел перевязывать раны и вправлять сломанные кости, но сейчас отдал бы все на свете, только бы рядом с ним находился какой-нибудь кирси. Его пугала мысль о том, что он найдет в лесу.

Настоятель торопливо направился к воротам храма, где его уже ждал мальчик, дрожавший от холода, но вполне проснувшийся. Он взял один из факелов и открыл ворота.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил настоятель, давая пареньку знак следовать за ним по тропинке.

— Арвид, отец настоятель.

— Ты в храме недавно, да?

— Да, отец настоятель. Я прибыл сюда в месяце Осии.

«В месяце Осии! — подумал настоятель. — То есть он здесь уже три месяца. Мне следует уделять больше внимания послушникам».

— Где живет твоя семья, Арвид? — спросил он, хотя по акценту мальчика догадался, что тот родом с восточного побережья Эйбитара.

— Мы живем на ферме, отец настоятель, возле самого Ирдли.

Настоятель кивнул, продолжая напряженно всматриваться во тьму. Он шел скорым шагом, и мальчик время от времени пускался бегом, чтобы не отстать. Настоятель понимал, что покидать храм было глупо. Даже при свете белой луны было почти невозможно найти кого-нибудь в такой кромешной тьме. Он собирался сказать именно это, когда заметил впереди серого жеребца, стоявшего чуть в стороне от тропы.

Завидев их, конь фыркнул и забил копытом, но не сдвинулся с места.

Настоятель похолодел. Даже отсюда он видел, что это не простая фермерская лошадь. Ухоженный породистый конь, богатое седло.

Если бы настоятель сразу заметил тело, лежавшее на земле рядом с жеребцом, он бы не подпустил Арвида ближе. Но к тому времени, когда он увидел распростертого на земле человека, было уже слишком поздно. Мальчик тихо вскрикнул, и его вырвало прямо на тропу.

Настоятель бросился вперед и опустился на колени рядом с телом. У несчастного была перерезана глотка, и на опавших листьях вокруг его головы растеклась лужа крови, блестевшая в лунном свете. На груди и животе тоже виднелись колотые раны. Палец правой руки, на котором носят кольцо, был отрезан. Просто грубо откромсан.

Настоятель бросил взгляд на мешочек с лекарственными травами, который по-прежнему держал в руке, и почувствовал желание швырнуть его далеко в темноту. Но вместо этого убрал мешочек в карман. Потом он наклонился, чтобы рассмотреть лицо убитого, и сам невольно вскрикнул.

Филиб. Сын герцога, будущий король.

Он потряс головой, чувствуя, как горячие слезы текут по щекам. Сначала отец, а теперь и сын.

— Будь прокляты эти грабители! — произнес он дрожащим голосом. Он знал, что Арвид слышит его слова, но в ту минуту ему было все равно. — Байан бы побрал всех разбойников!

Загрузка...