Перековка. Малый Орден

Глава 14

— Уходим, — мрачно бросил я в пустоту Амме.

Это было единственное, что я сказал до самого вечера, до костра и восстановления сил после перелёта.

Вторым стал вопрос:

— Сколько прошло времени? С момента ухода из лагеря Армии Предела?

Я полностью потерялся в этом. Десятки бесед в пространстве кольца, перемежавшихся беседами в обычном пространстве, поиск свитков, которые запрашивал хранитель, и прочее перемешали мне дни, ночи и даты. Единственным разделом, вехой, которую я заметил, стала просьба Дорима о повторном осмотре мальчишки и парня.

— Четыре дня, господин. Вы успеваете.

Я облегчённо кивнул, принимая ответ.

Два дня непрерывных разговоров… Нужно было сразу начинать их в кольце, а не тратить время зря. Но я думал получить ответ сразу. Наивный. Надеялся на память хранителя. Вот вопрос — вот ответ. Как бы не так.

Да, Кавиот сохранили много знаний Древних. Тех своих господ и старших, кто сгинул в Столичном округе или на защите городов клана.

Но среди этих знаний не нашлось тех, которые давали мне ответы здесь и сейчас. Не получалось задать вопрос и получить внятный, короткий совет, который мог бы изменить для меня всё. Я слишком много хотел.

Да и старейшина, пусть и всю жизнь изучал знания семьи, изучал их, держа в голове совсем другие вопросы и совсем другие цели.

Два дня мы с ним буквально продирались заново через знания семьи Кавиот в поисках крупиц про лекарей душ, раны от ритуалов и расслоение души.

Когда я уходил, стол был полностью завален свитками и книгами из хранилища. Некоторые были настолько старыми, что ломались и трескались в руках, рассыпаясь после прочтения. Одноразовый свиток памяти…

Ничего, Кавиот получили достаточную плату, заодно и проверили дальние полки хранилища и увидели, что нуждается в обновлении и переписывании.

Жаль только, что итог всего этого — горстка крупиц, не более.

На отдых мы устроились в неглубокой ложбине между двумя холмами, поросшими редким ельником. Костёр разгорался неохотно — хворост отсырел от недавнего дождя, и дым сперва стелился по земле, щипал глаза, прежде чем потянуться к темнеющему небу. Амма, проголодавшаяся за эти дни охраны, молча возилась с едой. Запах разогревающегося мяса мешался с горьковатым дымом и сыростью прелой листвы под ногами.

Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу, молча, мрачно, жестом отказавшись от еды. Затем вытянул руку к костру, опустил взгляд на тень, густую, извивающуюся в такт пламени. Мою? Не мою? Нашу?

Где-то в ельнике треснула ветка. Амма даже не повернула головы — зверь, не стоящий внимания, не имеющий и шанса избежать восприятия Предводителя и пикового Властелина. Зверь, но не тень, изгибавшаяся не в такт пламени костра.

Ночь наползала со всех сторон, и холод уже пробирался сквозь ткань халата, поднимался от земли. Только лицо горело от близкого огня. Но что этот холод для Властелина и что этот холод после Истока?

Как я там сказал про стихию в узле? Возможно, Древние и могли бы помочь, но где они, Древние? Вам придётся справляться самим.

Слово в слово мог бы теперь сказать это и себе.

Возможно, Древние Кавиот и могли помочь мне в таком странном, необычном случае, как мой, но где они, Древние Кавиот?

Мне придётся справляться самому.

Впрочем, я знал, где отыскать целых двух Древних, которые почти Кавиот. Один из них и вовсе лекарь или почти лекарь.

Но первый — Изард — не совсем в себе.

Со второй — Каори — и того сложнее. Она не дух города, а дух Павильона Здоровья. Второе — отлично, первое — очень плохо. Не от неё зависит — пустят меня в город или нет.

То, что я узнал из сохранившихся знаний…

Древние не одобряли ритуалов. Никаких. Сильно не одобряли. Настолько сильно, что со мной дух Миражного вряд ли будет даже разговаривать. С Изардом-то неясно, а уж с тем неизвестным духом города…

Я отвёл взгляд от изгибающейся, меняющей облик тени, уставился на пламя.

Костёр потрескивал глухо и мерно. Успокаивающе.

Стоит признать: кое-что полезное я всё же узнал, добыл, вырвал из заплесневевших свитков, наполнивших своим запахом всю комнату, вырвал из неверной памяти хранителя и из свитков, прождавших меня четыреста лет.

Первое. Нет никакого «тратить свою душу или не свою». Я зря надеялся и зря боялся. Нужно, конечно, держать в уме, что я вместе со старейшиной собирал знания буквально по крупицам — там фраза, там слово, там намёк на шесть свитков, от которых ни следа, лишь список глав, там не ответ, а лишь описание беседы со старшим, — но всё же, всё же.

В добытых нами знаниях отрицалось, что души разделены. Расслоены — да. Но описывалось это очень близко к тому, что Тизиор показывал мне с флаконом чёрного и алого.

Так что на лечение Курама я потратил не своё и лишь своё, а своё и общее.

Другой вопрос, что в этой трате могло быть больше алого, чем чёрного, но старейшина Кавиот, хранитель знаний, долго и упорно, едва ли не до хрипоты доказывал мне, что это не так и именно его трактовка записей и бесед верная.

Треть книг, появившихся на столе в том споре, появилась как доказательство его правоты и его трактовки.

Ох уж эти иносказания в старых трактатах и двусмысленные записи бесед со старшими.

Если опять переходить на образы, а по-другому и не выходит, то идущего можно представить как триединство души, энергии и тела. Душа — основа, сосуд. В моём случае с той самой чернотой и алым. Моим и не моим.

Можно тратить энергию, что пропитывает тело и сосредоточена в трёх центрах. Это легко восстанавливается, и этим идущий занят с самого первого дня своего пути к Небу.

Можно тратить тело, даже сжигая годы его запаса. Но это тоже можно восстановить. Отдыхом, сном, едой, временем, если это была простая трата выносливости, зельями, если это была трата запаса жизни.

А можно тратить душу. И вот тут старейшина Кавиот и спорил, и выискивал в памяти крупицы доказательств. Сложно лениться и сложно умалчивать что-то под трёхцветной печатью, в которую так легко дописать всё что угодно.

В случае траты души тоже можно использовать образ сосуда, но… по всем нашим восстановленным крупицам знаний выходило так…

Древние считали, что любой идущий может сжигать душу, вливая энергию в третий сердечный узел и тяжело раня себя, калеча, но…

Лекарь души лечил совсем не так. Он не сжигал душу, не калечил себя, он тратил не содержимое сосуда, а его оболочку.

Отдельный элемент души, неотъемлемая её часть, то, что можно тратить в отличие от самой души, — сгущённая эманация души, соединяющая её с энергией и телом.

С каждым лечением лекарь души тратил именно её. Истончал. В моём случае настолько, что эта оболочка трескалась или истончалась до дыр, как истираются мокасины от ходьбы. Особенно по острым камням.

Я поверил хранителю и тому, как он трактует записи и намёки. Его объяснение проще всего объясняло, что со мной случилось при лечении старейшин Сломанного Клинка и прочих. И то, как так быстро Изард подлечил меня. Заметил истончение, запретил прибегать к такому лечению, по-быстрому подлатал.

А потом со мной случился безумный дух.

Расслоение души. Можно считать, что оболочка души да, начала расслаиваться, но вернее будет сказать, что она вздулась, треснула, полопалась, а сверху я ещё и добавил раз, затем другой раз лечением, пуская в ход уцелевшее и истончая его раз за разом.

Если бы в комнате с хранителем знаний Кавиот сидел Тизиор, то он бы сказал, что мой сосуд растрескался, пошёл трещинами вдребезги под напором удвоенной души и…

И что же случилось дальше?

Я вновь покосился на тени.

Одна из них ровно в этот миг дёрнулась, изогнулась. Так, как не должна была и не могла.

Порыв ветра?

Я прислушался. Ельник молчал. Ни шороха, ни скрипа ветвей. Только треск костра и далёкий, едва слышный плеск воды — ручей где-то за холмом.

И я стиснул зубы, перекатывая желваки по скулам. Ветер, как бы не так…

Случилось то, что сейчас меня так тревожит. Через дыры и трещины оболочки душа начинала истаивать. Пронизывать энергию и тело, смешиваться с ними, влиять.

В моём случае влиять на память, характер и прочее. Во мне становилось слишком много чёрного, не моего, того чужого, что окрашивало глаза в зелёный и мелькало в зеркалах чужой и безумной улыбкой.

Впрочем, со мной происходило не только это, чужое.

Влияло и алое, моё. Усиливало то, что во мне и так было. Обостряло справедливость, желание схваток и прочее.

Я до расслоения души вряд ли бы так горел желанием встретиться с Аледо, но даже если бы и горел, то вряд ли бы устроил представление на весь город. Уверен, я бы сделал это тише, скрытнее. Так, как сделал это с отцом Аледо.

Там в городе Светлого Рассвета был я — более я, чем обычно. Настолько сильно я, насколько повлияла на разум истекающая душа. Ну и не только я, этого я тоже не мог отрицать.

В этом истечении души через трещины её оболочки не было ничего хорошего.

В записях Кавиот нашлись разные крохи знаний. Разные — это значит не только имперские, но ещё и сектантские.

У сектантов были разные знания, умения и ритуалы. И девяносто из ста были запрещены в Империи. Например, одним из таких запрещённых ритуалов был ритуал поглощения души. Другим запрещённым — ритуал усиления сосуда души.

Возможно, безумному духу это знание не досталось.

Возможно, он неверно встроил его в свой большой ритуал.

Возможно…

Не зря же все прошлые его жертвы долго не прожили, не выдержали давления его души и противоестественности переноса Древнего духа в человека.

Возможно…

Возможно, безумный дух всё получил и всё правильно встроил, возможно, его и без того усиленная душа оказалась слишком сильна для моего сосуда, возможно, всё балансировало на краю до момента, когда я начал тратить прочность сосуда на лечение чужих советников и создание огромных змеев.

Вряд ли безумный дух предполагал, что кто-то будет лечить и создавать разумных змеев.

Главное, что я узнал за эти два дня, — в происходящем через трещины истечении нет ничего смертельного.

Обычно.

Оболочка души — это её неотъемлемая часть. Как кожа у тела. И как кожа восстанавливается после порезов и ран, так и оболочка души восстанавливается со временем.

Только очень и очень медленно.

По сути это даже не оболочка, если уж использовать верные и точные образы, а некое сгущение души, преобразование, уплотнение её внешних границ в месте соприкосновения с энергией тела.

Проблема в том, что если царапина зарастёт сама со временем, то дыра в боку может стать смертельной. Она просто не успеет зарасти сама. Такой дыре срочно нужна помощь зелья или лечебной техники.

Никаких зелий в сохранившихся записях не упоминалось. Как и хоть каких-то лечебных техник для этого или воспоминаний о посещении пирамиды Здоровья в городе Тысячи Этажей.

Зато нашлось несколько обрывков дневников и воспоминаний учеников о целых двух лекарях души клана, а главное, о том, как они проводили время между тратами души. Хотя их ученики, похоже, главным считали количество восхвалений своим учителям.

По сути выходило, что я сам, внутренним чутьём, додумался до этих советов.

Так как же лекари проводили время между лечениями?

Лекари душ проводили его… в безделии. В воспоминаниях о прошлом, переживая положительные впечатления (самыми разными способами, многие из которых горячо бы одобрил Седой), искали единения с природой, путешествовали по памятным им местам и жили уединённо, вдали от суеты и людей, иногда навещая Седьмого Мудреца и избегая всех остальных.

Я криво усмехнулся, подбросил в костёр веток. Огонь жадно принял их, заурчал, вновь разгораясь.

Занялся копанием в памяти от страха, что теряю себя, а гляди ты — оказывается, следовал наставлениям Древних.

Сидел на обрыве, встречал рассвет, подметал лестницу, даже дом Седьмого Мудреца навещал. Делал, оказывается, всё, что нужно, чтобы залечить трещины сосуда. Одна беда — если это и помогает, то помогает слишком медленно.

Однажды я уже потратил больше, чем мог, истончил сосуд души. Тогда мне помог Изард. Засунул куда-то в Павильоне Здоровья, дал отлежаться и всё поправить.

Казалось бы — вот простое решение, протяни руку и возьми.

Но тогда у меня была только моя душа.

Сейчас во мне ещё и душа безумного духа. Сочится, пронизывает меня ядовитым зелёным дымом.

Чьё во мне нежелание идти к Изарду? Моё? Безумного духа?

Чей во мне страх встретиться с Изардом лицом к лицу и всё рассказать? Мой? Или же безумного духа, духа-предателя, духа-сектанта, духа-убийцы, духа, который по сути сожрал братьев?

Я поднял голову от пламени, повернул её влево. Куда-то туда, где далеко отсюда возвышается полированный шпиль города Тысячи Этажей.

Вот сейчас я встану, крутну в себе круговорот энергии, обрету равновесие с миром и полечу. Туда, во тьму, к Изарду.

Кривая усмешка выползла мне на губы.

Нет, не полечу. Не решусь. И пойми — я это или не я.

Я?

Слишком велик риск ошибки. В центре своей силы духи города способны убить даже старшего бога. Если Изард решит меня убить — я не сумею вырваться. А без меня ничего у Ордена Небесного Меча не выйдет. Не будет обмена талантами и ресурсами. Не будет четвёртой, пятой и следующих звёзд фракции. Не будет союза с Холгаром и Клатиром. Не будет…

Ничего не будет.

Слишком велика возможная цена за быстрое лечение.

Да и кто сказал, что это лечение можно повторять раз за разом?

Будь это так, стали бы Древние лекари души строить себе дома в глуши, месяцами ходить по местам молодости и прочее?

Не стали бы. Ответ очевиден. И да, это ответ, а не уловка, чтобы обесценить помощь Изарда. Помощь Изарда бесценна, но её время ещё не пришло.

Не знаю, что там Древние думали насчёт мести, но, как по мне, это вполне приятная эмоция. Да и город Дизир тоже можно назвать городом памяти.

— Господин, о чём бы вы ни думали, остановитесь. Ваша улыбка пугает даже меня.

Я вздрогнул от голоса Аммы, выпрямил спину и согнал с лица то, что считал улыбкой.

Хрипло сказал:

— Спасибо.

Себе же отметил, что нужно просто держать себя в руках. Просто держать. Просто отделять своё от чужого, своё сохранять и приумножать, чужое отделять. Сектанты и их боги сотнями лет справляются, чем я хуже? Ни одного сектанта не знаю, который после ритуалов стал бы следовать добродетелям Империи, бросил бы этот их Альянс и перешёл бы в Империю, вступил бы в какой-то клан или стал бы отшельником, следующим добродетелям.

Ну вот и я не стану следовать безумию одного давно мёртвого духа.

Как там сказал Тизиор? От него и так мало что осталось, а то, что осталось, было разорвано в клочья пусть и ложными, но небесными молниями.

И это, кстати, отличная мысль. Если помогли ложные молнии, то настоящие тем более помогут.

Нужно просто закончить здесь, во Втором, все дела, затем вернуться в Исток, встретиться с Холгаром и получить право выйти в Дикие Земли и пройти там настоящее Небесное Испытание.

Я сожгу всё, что осталось во мне от безумного духа. Я подставлю под Небесные Молнии даже Пронзатель, чтобы они выжгли из него всё лишнее. Пусть они даже расплавят его. Это будет даже лучше всего.

На миг мысль о том, что, возможно, это будет означать и мою смерть, обожгла меня холодом, заставила остановиться. Но только на миг. Ещё через миг я стиснул кулак, невзирая на холодную дрожь внутри.

Чтобы я боялся смерти? Никогда такого не было.

Если уничтожение Пронзателя убьёт меня, то был ли это я? Я — это тот, кто родился и жил без всякого Пронзателя в средоточии.

Мне нужно Небесное Испытание. Пусть оно выжжет черноту в моей душе, развеет её пеплом.

Есть только одна проблема. Отир ничего необычного не ощутил во мне, но там дело было в зоне запрета, второпях. С Холгаром всё несколько по-другому. Но! Но… Если Фатия делает артефакты, которые должны обмануть Дизир и Гарой, то неужто она не сможет сделать артефакт, который скроет от Холгара и формаций города моё расслоение?

А если не она, то Келлер. Если не Келлер, то теневой аукцион, где продаётся такой товар для покупателей пилюль. Нужно только закончить… Или даже не так. Я бросил взгляд на Амму.

— Господин?

— Да так, — отвёл я взгляд. — Придумал тебе ещё одно дело в Истоке, добавлю тебе ещё одно письмо.

Амма помолчала, глядя в пламя костра, затем твёрдо сказала:

— Отец недавно возмущался, что хотел бы быть с вами. Я такая же. Моё место рядом с вами, господин.

Я не менее твёрдо ответил:

— Мне нужнее верный человек, знающий мои тайны и способный помочь мне с делами в далёких фракциях, чем тень за плечом. Даже две тени.

Амма только вздохнула, а я перестал пялиться в огонь, думать о разном и копаться в себе, достал духовный кристалл и принялся его поглощать. Энергия сама себя не восстановит.

Хотя про мысли я, конечно, соврал. Но хотя бы заставил себя направить их бег в более полезное русло. В конце концов, вода ведь моя стихия, и в усмирении её я вполне хорош.

Думал я о том, что нужно сделать Амме, как это провернуть и что добавить к её делам. И к моим делам, которые не закончатся с Дизир. И чем больше думал, тем больше понимал — без медальона магистра ничего не получится. Придётся Амме добавить ещё одно письмо и поручение — забрать медальон магистра у Виликор. Ну, спустя столько месяцев ей уже вряд ли нужно зримое подтверждение её прав и положения. Даже уверен в этом.

Она больший орденец, чем я, и сумела найти общий язык со старейшинами, сумела завоевать их доверие, и наверняка ей это удалось проще, чем мне. Я и ругался с ними, и обижался, и ставил на место, и наказывал, и сбегал…

На этой мысли я запнулся. Сбегал, да. Сбежал, потому что они давили на меня, ограничивали, позволили себе такое, что я не смог им простить. А вот сейчас сбежать не смогу. От себя не сбегают, а если и сбегают, то ничем хорошим это не заканчивается. Тот же Пересмешник пытался сбежать и куда это его привело? В тёмную хибару, заваленную пустыми кувшинами и провонявшую кислым вином.

Разве не сбежал я только что? Сбежал от своей проблемы, отложил её на будущее, на медальон, обманный амулет, молнии и прочее…

Никакой выпарки не будет. Есть только перековка. Ничего удалить из себя нельзя. Можно только перековывать себя день за днём. Старого Леграда уже не будет. Не будет, как бы я ни пытался сохранить его. Из трещин сосуда просачивается старый Леград, заставляя меня желать справедливости и схваток сильнее, просачивается и безумный дух, желая странного и желая наказывать ничтожеств за их глупость, трусость и слабость.

Я могу только смириться с этим и научиться держать себя в кулаке. Обуздать себя, как подчинял своей воле стихию, змеев, Указы, умение полёта и всё прочее.

Принять себя нового.

Начать с малого.

Горло пересохло и саднило. Я достал флягу, глотнул воды, затем поднял взгляд на Амму и спросил:

— У тебя есть зеркало?

— Что, господин? — растерялась она.

— Ты женщина. У тебя есть зеркало? Ты же не только восприятием пользуешься, когда стягиваешь волосы?

— Да, — медленно сказала она, — не только.

— Дай, — протянул я руку.

Через два вдоха я сжал пальцы на небольшом квадратном зеркале, считай пластине, где с одной стороны была полированная сталь со сложным орнаментом, а с другой — бесстрастная гладь зеркала.

Ещё через вдох я поднял эту пластину перед собой, вглядываясь в то, что она отражала.

Лицо Атрия.

Не то. Не то, Леград.

Ещё два вдоха мне понадобилось, чтобы встретиться взглядом с отражением.

Серые глаза.

Ни следа зелени.

Я выдохнул, затем не то приказал, не то сообщил, не то попросил:

— Оставлю у себя.

— Конечно, господин, — мгновенно ответила Амма.

Пальцы тут же опустели — зеркало отправилось в кольцо, легло рядом с перстнем дракона. Я сжал пальцы, потёр их.

Хорошо. Хорошо, но мало. Это только первый шаг. Если я решил принять себя, то стоит принять все возможности. Изард и его лечение пока под запретом. Но есть память другого духа. Если есть понятие сосуда души и оболочки души, то тот сон безумного духа предстаёт в новом свете. Безумный дух уплотнял внешние границы души, ускорял своё восстановление. Принимая себя, стоит принять и это.

Вновь поднял взгляд на Амму:

— Отойди. Сто шагов от меня.

— Слушаюсь, господин, — Амма и с этим не задумалась, не задала вопросов — просто выполнила.

Я медленно прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания о сне.

Коридоры, гулкие и пустые, пронизанные золотом формаций… Символы, плывущие в глубине каменных плит… Свод, исписанный тысячами мельчайших знаков, что медленно вращались, ожидая…

Отбросить. Мне важен только финальный зал.

А ещё…

Поза.

Я шевельнулся, подгибая под себя ноги, выпрямляя спину. Положил руки на колени.

Сила.

Я потянул её к себе, нащупывая путь.

Не так.

Не так.

Уже лучше.

Хорошо, но мало, слишком мало.

Я недовольно поджал губы. Вокруг ведь не зал безумного духа и не центр формаций, собирающих силу со всей округи.

Сердце Ущелья Стихий?

Вот уж нет.

Я сам себе формация сбора, нужно просто добавить Круговорот.

Теперь пошло гораздо лучше.

Сила медленно отозвалась на мой зов, потекла ко мне, собираясь с округи.

Я потянул её к себе, как он тянул тогда во сне — уверенно, властно, зная, что она подчинится.

Вышло не сразу. Здесь не было формаций, готовых откликнуться, не было символов в стенах, что вспыхнут ярче от одного моего желания. Здесь была только ночь, редкий ельник и я сам.

Но я и есть формация. Круговорот внутри и вокруг меня — вот мой зал медитаций.

Сила потекла. Сперва тонкими ручейками, потом — гуще, плотнее. Я собирал её с округи, тянул от деревьев, от земли, от воздуха, лишая их её.

Мне важнее.

Ещё. Ещё и ещё. Больше, плотнее, гуще. Не тянуть в себя, а словно разбить Круговорот на два этапа: внешний, где я собираю силу, внутренний, где я эту силу отталкиваю. Отталкиваю до поры, создавая вокруг себя купол из силы.

Сила сопротивлялась. Она хотела хлынуть в меня, заполнить средоточие, растечься по каналам — так как делала всегда, так как должно быть при Круговороте. Я не позволил. Раз за разом отбрасывал её, уплотнял, заставлял замереть куполом вокруг.

Воздух загустел. Стало тяжелее дышать. Костёр дрогнул, пламя прижалось к углям, затрепетало, трава на границе купола начала блестеть даже в тусклом ночном свете, умирать, прорастая изнутри конденсированной силой.

Проверил, что Амма находится вне этого купола, и продолжил.

Наконец сила послушно замерла, нависнув надо мной. Купол дрожал, пытался распасться, но он был.

Теперь главное.

Ритм.

Купол должен вибрировать. Сила, собранная мной, должна вибрировать и отзываться во мне.

Я потянулся к нему — и ничего. Сила висела вокруг, плотная, тяжёлая, мёртвая. Не желающая звучать.

Как это делал дарсов дух?

Я вновь прокрутил воспоминание об этой части сна.

Удар души?

Конечно. Вот то, что задавало ритм во сне. Душа.

Я ударил — не кулаком, не техникой, а тем, чему учил меня другой дух — Изард, чем проводил свой ритуал гвардии, чем пытался пробить мою преграду. Короткий толчок воли, направленный не в противника, а в купол.

Отлично, пробуем душу и удар.

Это «пробуем» заняло почти тысячу вдохов. За это время Амма успела убить несколько слишком любопытных Зверей, которых явно привлекло движение духовной силы, а я едва-едва нащупал способ заставить силу вибрировать.

Ответ нашёлся не в грубом ритуале гвардии, а в музыке, которую можно играть и с помощью ударов души.

Как неожиданно…

Я оборвал едкую мысль, сосредоточился.

И вот оно — низкий гул на грани слышимости, вибрация, от которой заныли зубы. Купол ожил, зазвучал.

О-о-м-м…

Почти как тогда. Почти как в том зале, где тысячи невидимых слуг словно сомкнулись вокруг него и тянули одну ноту с закрытыми ртами.

У меня не было тысяч слуг. Только я сам, ночной лес и собранная с округи сила.

Но звук был. Он заполнял меня, отзывался в костях, в зубах, где-то за грудиной. Тонкие иглы хвои на ближайших деревьях задрожали, посыпались вниз — медленно, невесомо, как во сне.

О-о-о-о-м-м-м…

Громче. Дальше. Глубже.

Я переместился внутрь себя, в центр средоточия.

Теперь потянуть всю силу купола сюда, в центр своей силы и глубже, куда-то вот сюда, если верить воспоминаниям.

Энергия хлынула, едва я позвал её.

Слишком быстро. Слишком много. Я так долго готовился и… не успел подготовиться.

А-а-а-м-м-ДАХ!

Удар пробил меня насквозь. Собрался в точку, схлопнулся где-то в груди — там, где ломило и терзало болью даже его — безумного духа — Древнего.

Боль — короткая, жгучая — тоже собралась в точку, где-то глубоко внутри, ужалила, ослепила, вышвырнула меня из духовного зрения, качнула в настоящем мире, заставила торопливо выбросить руку в сторону, опереться о землю, сглотнуть, ощущая вкус крови.

Огляделся. Зрением и восприятием.

Хорошо, что я отослал Амму на сто шагов.

Деревья вокруг выглядели так, словно я тут полночи носился и тренировался — ельник ободран, осыпался, устлав землю зелёным ковром, ветви поломаны, на земле десятки глубоких борозд, ближайшие стволы треснули — белая сердцевина проломов сквозь тёмную кору. Десятки птиц с испуганными воплями уносились прочь. Те, что были дальше и выжили. Пахло так, словно я не в лесу, а в мастерской мастера по дереву: не мхом и листьями, а опилками, стружкой и смолой.

Прислушался к себе. Ничего. Сколько там кузнецу нужно нанести ударов, чтобы выбить из металла все шлаки? Тысячу? Две? Пять?

Ответил сам себе.

Иногда больше.

Намного больше.

Выпрямился, глянул на небо и звёзды, затем поднялся восприятием выше, чтобы увидеть восток. Только-только начинает светлеть. Это ещё не рассвет, это только подготовка к нему, ожидание.

Что же, ещё десять ударов я успею сделать.

Толкнулся от земли, сел, ловя равновесие. Скрестил ноги. Выпрямил спину. Руки на колени.

Там. Там. Там.

Ритм пришёл быстрее, чем в первый раз. Сила — тоже. Купол собрался за сотню вдохов вместо трёхсот.

О-о-о-м-м…

Дах!

Боль в груди. Темнота ночного ельника. Привкус крови на губах.

Снова. Или опять?

Но я сумел. Успел до рассвета. Все десять ударов. К последнему руки мелко дрожали, ниже грудины в средоточии ломило, а в висках стучало так, словно именно там поселился кузнец со своим молотом.

Но эти мелочи были неважны. Важно было то, что я сделал эти десять шагов, эти десять ударов.

Первые из скольких?

И это тоже было неважно.

На берегу Аджамы мы оказались ещё до рассвета, даже опередив назначенное время.

Не желая ни поднимать лишнего шума, ни беспокоить кого-то из старших, мы поступили так же, как и в прошлый раз — спустились заранее и пошли к лагерю по дороге. Но первым нас встретил не стражник лагеря, а Пересмешник, который возник из пустоты перед нами и мрачно сказал:

— Семеро.

Я застыл, настороженно переспросил:

— Что, семеро?

— Семеро убийц поймал. Четверо слабосилки, не стоившие, чтобы я просыпался, но трое последних становились всё сильнее и сильнее. Последний — Предводитель второй звезды. Ничего, с чем не справилась бы дочь.

Я выругался про себя. Семеро, дарс его побери. Я думал — семеро погибших или семеро Стражей или семеро Гарой. Да мало ли что семеро с такой мрачной рожей? Мстительно заметил:

— Чем больше убийц убьётся об тебя, тем лучше, дознавателям Ордена проще будет. Продолжай, я доволен.

— Убьются об меня? — Пересмешник поднял брови, покачал головой. — Ох уж этот господин… И с чего вы решили, что я их всех убил? Только двоих, не рассчитав силу со слабосилками, остальные живы и отвечают на вопросы.

— И что? — спросил я, подозревая ответ.

— Ничего, — пожал плечами Пересмешник. — Разные обиженные на Орден, которые всю жизнь мечтали ему отомстить. Ни один на Дизир не указал, — Пересмешник вдруг ухмыльнулся. — Но если даже Предводитель второй звезды сгинул, то кто будет следующим?

— Стражи считают, что это может быть даже неучтённый Властелин, — напомнил я ему.

— Жду, — улыбка Пересмешника стала шире. — Очень жду. И очень надеюсь, что он будет не местный.

Я только головой покачал. Я вот надеюсь, что такого не будет. Ни Властелина, ни неместного. Но к этому готов. Готов же? Спросил:

— Пополнение и Нинар прибыли?

— Да, здесь, — кивнул Пересмешник. — Вчера вечером.

— Отлично, — кивнул я и шагнул мимо Пересмешника.

Рассвет я встречал так, как и должен был. И согласно своим привычкам, и согласно крохам знаний Древних.

Сидя на берегу реки, правой щекой к солнцу, любуясь текущей под ногами рекой.

Берег здесь был пологий, песчаный, с редкими кустами ивняка, склонившимися к воде. Туман полз над Аджамой, цеплялся за воду, клубился в низинах. Река текла медленно, почти лениво, и пахло от неё илом, мокрым камнем и рыбой. Я следил за тем, как струи воды искривляются над омутом, как крутятся мелкие воронки у затопленной коряги. Красиво. Завораживающе.

Лир точно бы захотел нарисовать это.

Почти так же, как и несколько дней назад на другой реке, почти так же, как и несколько лет назад на этой самой реке. Только красивее.

На самом деле или же изменился я, а не река?

Что тогда меня не особо интересовало, что прячется в глубине воды, что сейчас. Я следил за струями воды, за тем, как искривляются потоки на глубине и в омуте, только потому, что это было красиво и завораживающе, а не потому, что хотел обнаружить какое-то утерянное сокровище или редкого речного Зверя.

Возможно, я был единственным, кого интересовала эта красота. Лагерь начал бурлить ещё до рассвета, буквально через сто вдохов после моего возвращения. Зевающие послушники принялись разжигать угасшие костры, активировали артефакты, начали готовить пищу для Армии Предела. Зашевелились, потянулись потоками и сгустками отряды сменяющихся стражников, проскользнули к лагерю несколько теней.

Ни Пересмешник, ни Амма не шевельнулись, а значит, почти наверняка это были наши тени, люди Ордена из его отделений дознавателей или охранителей. А может быть, и в Армии Предела были свои невидимки. Что я, молодой магистр, знал о таких тонкостях?

Лагерь жил своей жизнью. Упорядоченной, расписанной, привычной для него.

Спустя две тысячи вдохов я услышал ругань Зегрима:

— Ни одного бревна на той стороне. Даже не собираются шевелиться, гарховы выкормыши. Тянут время. Старые трюки.

Что да, то да. Если с нашей стороны к знакомому мне острову уже был наполовину завершён свежий мост, то с той стороны вместо него виднелись лишь торчащие из воды старые брёвна.

— Что же, тогда мы возьмём всё на себя, — жёстко и холодно подвёл итог Зегрим.

Когда-то на этаже Здоровья Виликор приглашала меня в беседку изо льда. Сейчас я наблюдал, как целый отряд Мастеров намораживает через реку ледяной мост.

Начали они с края нашей недоделки, продолжили с того края островка и до самого противоположного берега Аджамы.

Тысяча вдохов, полтора десятка Флагов формаций, кисет духовных камней — и всё было готово. Ледяной мост получился неровный, бугристый, то шире, то уже, но толстым и надёжным, готовым принять на себя идущих, готовый отпечатать на инее первые шаги.

Зычный голос Зегрима разнёсся над утренним туманом, ползущим по реке:

— Дизир! Орден Небесного Меча бросает вам вызов за земли Камышовых Заводей! Начнём схватки! Клан Гарой, прошу засвидетельствовать вызов!