Перековка. Малый Орден

Глава 13

Есть темнота тела.

Она привычна для любого идущего, начавшего путь к Небу.

Именно в этой темноте разгораются точки узлов меридианов. В этой темноте нужно создать сияние средоточия. Сквозь эту темноту нужно прокладывать путь силе Неба и вливать её в узлы, раскрывая их и во много раз увеличивая в размерах, озаряя тьму тела крохотными звёздочками.

Эту же тьму тела наполняет духовный туман, которым мы выплёскиваем из средоточия Покров, Духовную Защиту. Этот же туман проникает в нас снаружи, когда мы медитируем и сосредоточенно поглощаем силу Неба. Голубой, алый, зелёный туман, похожий именно на туман, и туман, похожий на солнечный свет, нити, искры и все прочие визуализации, которые придумают для себя все без исключения идущие, торя свой путь к Небу.

Эта визуализация помогает также и делать первые шаги к пониманию стихии, к обращению с ней, к новому использованию того, что уже имеешь. Например, через Умножение техник к непрерывному использованию.

Туман силы Неба или духовной силы разделяется на саму силу и стихию. Туман, нити, капли, огоньки, наверное, и прочее, что бывает у других стихий.

Я видел десятки проявлений стихии, когда лечил других и себя. Дерево, огонь, тьму, воздух, воду, землю, металл, лёд…

Теперь я добавил к этому и знание, как выглядит Пожирание Стихией огня.

Как злые искры.

Как угли, мерцающие в глубине узлов.

Как вспыхивающие тут и там всполохи стихии.

Как охваченные алой пульсирующей дымкой меридианы.

Как расползающиеся по темноте тела дымчатые язвы выжженной стихией плоти.

Сколько бы я ни оглядывался, нигде не видел фигурки духовного образа мальчишки. Видно, не просто так он лежал и не просто так выглядел так плохо. Его не было здесь, внутри, он не боролся за себя, видимо, давно уже эта борьба закончилась поражением, и только формации и забота родственников удерживали его на краю гибели.

Месяц, да?

Я потёр бровь, уже не такой уверенный в себе, как сто вдохов назад, не зная даже, за что взяться первым. Я лечил десятки отравлений стихией, я сам не раз устраивал подобные отравления, но Пожирание Стихией словно не имело источника.

Едва в одном месте вспыхивала алая дымка и я обращал туда внимание, как уже через пару вдохов она исчезала, а вспыхивала сотнями искр в другом месте. Словно стая мечущихся светляков. Только светляки эти, алые, злые, прожигали тело, оставляя после себя туман ран.

Не переоценил ли я себя, пообещав справиться с тем, с чем не смогли справиться опытные лекари Предводители?

Смешно.

Смешно сравнивать их и мои силы.

В лечении стихии я давно уже лучше большей части лекарей, лучше всей современной алхимии и лучше даже трёх четвертей алхимии Древних.

Я поднял ладонь и на этой ладони духовного образа создал змея.

Как и намеревался — небольшого, всего в палец толщиной.

Но при этом ничем не хуже большого.

Крохотные бусинки глаз поблёскивали, когда он осматривался. На башке росли рога, вдоль тела тянулась пятицветная грива, чешуя блестела, а длинная пасть щерилась таким количеством зубов, что даже их крохотные размеры не успокаивали.

Я пристально уставился на него, размышляя, сколько правды в подозрениях Пересмешника. Сколько души и чьей я вложил в этого кроху? И вложил ли?

Змей поднял крохотную голову, и наши взгляды встретились.

Я качнул головой, криво усмехнулся и толкнул ему приказ:

— Сожри эту взбесившуюся огненную стихию. Вычисти от неё тело.

Змеёныш крутнулся на моей ладони, свиваясь в кольцо, через миг толкнулся хвостом, распрямился, выпрыгивая, и рванул в сторону ближайшего меридиана. Закружил уже там, нетерпеливо мотая башкой из стороны в сторону, словно принюхиваясь и совершенно не походя повадками на змея, которым выглядел.

Слишком быстрый, слишком резкий, слишком зубастый, слишком не такой.

Как там говорил Пересмешник? Я видел сотни змей, но таких не видел никогда.

Ровно в этот миг змей рванул в сторону, распахивая пасть. Через полмгновения там, куда он рванул, стенки меридиана озарились алым, вспухли облаком дымки, тут же пронзённой змеем, опавшей, истончившейся, буквально втянувшейся в тело змея — только чешуя на миг налилась алым блеском.

Моя кривая усмешка стала более ровной.

Получается. Значит, не так уж и безнадёжно дело, за которое я взялся. Но появился ещё один вопрос.

Сколько дней я этим буду заниматься?

И дело даже не в том, что один змей будет неделю гоняться за чужой стихией по всем меридианам, пусть и открыта только половина из них.

Дело в другом.

Змей ещё покружился, накручивая круги вдоль меридиана, а затем стремительно рванул прочь, напрямую через тьму тела, изредка подправляя направление полёта и виляя, чтобы мимоходом снести искры по пути.

Я же, внимательно следя за ним, продолжал размышлять и вспоминать трактаты и наставления.

Пожирание Стихией — это разлад в собственном теле, разлад с собственной стихией. Это не посторонний яд, который попал в тело извне, который можно поглотить, загнать в угол, не давать подпитки и полностью уничтожить.

Огонь, что я вижу, — это стихия самого больного. Это отклонение его понимания стихии, и, скорее, даже не отклонение понимания, а слишком ранняя попытка начать управлять этой стихией, управление новой порцией, новой ступенью стихии, которое сорвалось и… взбесилось?

Идущий слишком сильно вкладывается в стихию, слишком подпитывает её, в данном случае слишком раздувает свой огонь, отставая от стихии всё сильнее и сильнее, и в конце концов она вырывается из подчинения.

В случае с Сарефом Тамим причиной были непонятные зелья, которыми его пичкали помимо воли.

Здесь то же самое, вся разница, что зелье выхлебали по своей воле и слабоумию.

В случае с Сарефом только оковы, отрезающие его от духовной силы и стихии, позволяли удерживать его стихию земли в равновесии с телом. Едва я разрубил оковы, едва Сареф получил возможность восполнить духовную силу, едва начал использовать техники, как его стихия начала пробуждаться, просыпаться от спячки и снова начала его пожирать.

Так и здесь. Я могу вечно гонять змея по меридианам, но огонь будет вспыхивать вновь и вновь, потому что к середине этапа Мастера любой идущий, даже в беспамятстве, непрерывно и неосознанно поглощает духовную силу и стихию, восполняет её запасы. Змей будет пожирать огонь, огонь будет восполняться и пытаться пожрать уже тело. Бесконечный круг.

Наверняка часть формации вокруг мальчишки как раз не даёт ему поглощать стихию, а я, уже привыкший к недостатку энергии во Втором поясе и занятый лишь своими мыслями, не обратил внимания на ещё большее её оскудение. Раз так, то, что я вижу сейчас вокруг, — это жалкая алая тень настоящего Пожирания, что охватило его. Подавленное, остановленное лучшими лекарями Пояса и… всё равно его убивающее.

Можно ли полагаться на эти формации и полагаться только на них?

Нет.

Я закрыл глаза в духовном образе, открыл их в настоящем теле, прислушался.

Да. Всё так, как я и думал, — потоки силы словно обрезаны. Но этого мало.

Я повёл рукой.

Не потому, что в этом была уж такая необходимость для меня. Нет. Я давно освоил Круговороты и без строгого соответствия Форме. Круговорот — повелением. Я сделал это только для того, чтобы внимательно наблюдающий за мной Дорим был готов и не совершил глупостей.

Всё же не зря я прошёл через опыт Сердца Ущелья, перенимал трюк у Пересмешника и раз за разом смотрел один и тот же сон?

Кто сказал, что трюком Пересмешника можно поглощать только звуки?

Кто сказал, что купол безумного духа не может быть из стихии?

Кто сказал, что я могу втягивать в себя только силу Неба, конденсируя её? Круговорот бывает не только для духовной силы. И вообще, к чему это различие?

Сила Неба едина, а значит, я могу полностью поглотить её под своим синим куполом, а уже он, сжатый из моей стихии, не пропустит внутрь ничего нового. Ни капли, а вернее, ни искры огня.

Вдох, второй, десятый.

Здесь и сейчас внутри формации стремительно появлялся крохотный Нулевой, созданный Круговоротом в моей ладони.

Нулевой не для меня, для мальчишки.

Возможно, даже больше, чем Нулевой. Не уверен, что в Нулевом настолько мало силы Неба, настолько сейчас мало духовной силы и стихии под моим куполом.

Всё, что проникало под купол моей защиты, я тут же втягивал в себя Круговоротом, не позволяя ему добраться до мальчишки и не позволяя уже самому Круговороту вытягивать из него лишнее. Я помню, как трава стала духовным камнем в Каменных Лабиринтах, я помню, как стало плохо Фатии в Ущельях Стихии, я помню, как…

— Старший, — нервно обратился ко мне Дорим. — Господин. Господин! Формации.

Я чуть поморщился от досады и кивнул, показывая, что услышал.

Формации, да.

То, что усыпляли в Академии перед восстановлением Сердца и то, что всё равно не выдержало там, получило слишком много и взорвалось. Здесь всё наоборот — часть формаций оказалась внутри моего купола, и им наверняка не хватает силы для работы. Или хватает, но вряд ли это будет продолжаться долго. К тому же происходит слишком большой перекос по энергии в этих двух частях формаций. Так Седой и Рутгош учили меня ломать формации, и так формации долго не выдержат. Не хотелось бы повторения того, что случилось в Академии.

Нужно торопиться.

Поэтому я ничего не ответил Дориму, а лишь выставил ещё одну стену духовной силы, прикрывая беспамятного мальчишку на всякий случай, и закрыл глаза. Закрыл глаза в настоящем мире и открыл их в духовном образе.

Пожирание Стихией есть нарушение баланса между пониманием стихии, возможностями тела и этой самой стихией. Её качеством и количеством.

Ограничив приток стихии извне, лекари Кавиот ослабили нарушение баланса и смягчили Пожирание.

Я должен сделать больше.

Старик Фимрам учил меня, что одну стихию подавляют другой. Этим же способом воспользовался и Сареф Тамим, выигрывая себе время с помощью моих Стихиальных зелий.

Змей гоняется за огнём и пожирает его, но этого мало, это уменьшение количества огня, а не качества, и с последним могу помочь только я.

Только это тоже очень опасно — слишком велика разница между Возвышениями.

То, что для Предводителя станет поводом стать сильнее, — Мастера убьёт.

Моя стихия способна справиться со стихией бога третьего лжеИспытания Неба.

Конечно же, она способна отравить более слабого, чем бог секты. Одним лишь прикосновением.

Но всё можно преодолеть. Вон, змей бегает, отжирается, и ничего, не оставляет после себя смертельных ран в теле мальчишки, хотя змей и есть моя воплощённая стихия, предел её понимания.

Я поднял перед собой ладонь и сосредоточился.

Не на том, чтобы создать змея, для этого и напрягаться не нужно, достаточно простого желания.

Я сосредоточился, чтобы создать тусклую-тусклую искорку. Даже не искорку, а капельку. Едва-едва ощутимую капельку тумана.

Через миг, едва она проявилась, одёрнул себя.

Нет, нет, нет!

Нет, слишком сильно, слишком ярко, слишком плотно.

Капелька — это чересчур.

Слабее.

Ещё слабее.

Е-щё сла-бее. Е-щё…

Да… да, пожалуй, вот так.

Пять вдохов я пристально и недоверчиво вглядывался в едва заметный кусочек тумана над ладонью. Скорее, даже кусочек облачка дыхания в прохладный день, его тень, намёк. Почти незаметное, без капли синевы, облачко прозрачности над ладонью.

То, что нужно.

Поднял взгляд и крутнулся на месте, выискивая нужное мне место.

У меня есть два пути.

Путь первый — поместить этот туман в узлы, которые относятся к воде, и сместить таким образом общий баланс тела. Наполнить водой узлы впадин и рек.

Путь второй — поместить этот туман в узлы, которые относятся к огню, и сместить баланс, подавляя огонь. Заполнить ущелья туманом воды. То, что я делал у себя, излечивая повреждения от огня Пратия.

Правильнее выглядит второй путь. Первый же выглядит неверным и опасным.

Я двинулся к первому из узлов-ущелий. Узкому, какому-то перекрученному, ощутимо пышущему жаром от стен. Вот уж точно — ущелье. Ущелье огня.

Подняв ладонь, я словно сдул с ладони облачко, намёк на туман.

Оно отлетело, плавно и медленно опустилось на дно ущелья. И в тот же миг что-то неуловимо изменилось. Нет, жар от стен ещё ощущался — чужой, неприятный, — но уже не такой злой.

Спустя тысячу вдохов и пять десятков наполненных дыханием тумана узлов я убедился — всё так — я не ошибся.

Меридианы мальчишки всё ещё вспыхивали огнём, но это случалось всё реже, искры и вовсе почти пропали, облака-вспышки уже не были такими алыми, угли не вспыхивали так жарко, как в начале, — жалкие подобия самих себя прошлых.

Ещё спустя тысячу вдохов буйство огня во тьме тела и вовсе закончилось.

Вокруг была только темнота тела и тусклое сияние меридианов. Ну и тьма ран, мелькания змея, который явно вошёл во вкус своей охоты, и едва заметная дымка моей стихии, что наполняла узлы-ущелья.

Но удалось ли мне победить Пиан Ша? Или же я просто истощил, замечу, временно истощил огонь в теле мальчишки, и всё вернётся к прежнему, стоит мне только убрать хоть что-то… Вот на что мне нужно узнать ответ.

Я открыл глаза, облизнул пересохшие губы и хрипло приказал Дориму, который, похоже, даже не шевельнулся за всё это время:

— Приведите мальчишку в сознание.

— Хм, — выдохнул тот себе под нос, но уже через миг коротко позвал кого-то мыслеречью.

А ещё через десять вдохов в комнату стремительно ворвались двое. Один седой старик что-то там сделал с флагами двух формаций, а другой отправил в мальчишку технику.

Пять вдохов — и мальчишка открыл глаза, встретился со мной взглядом, поднял брови, зашарил вокруг руками, пытаясь понять, где он и что с ним, увидел стариков, увидел Дорима, хрипло, слабо прошептал:

— Глава? Я…

— Потом, — оборвал я его. — Погрузись в себя, будь готов бороться с Пожиранием.

Мальчишка вздрогнул, сглотнул, крепко зажмурился.

Я сделал точно так же — закрыл глаза в очередной раз, оказываясь вновь внутри него.

Его духовный образ, его обращённое внутрь внимание в этот раз было здесь — худой, полупрозрачный, с растерянным лицом — он озирался по сторонам, словно видел своё тело первый раз. Хотя такое — выжженное, израненное — точно в первый.

— Готов? — спросил я.

— Я вас слышу? — изумился он.

Я потребовал:

— Готов?

Тот покачал головой:

— Нет, старший, но разве это что-то изменит?

Мимо проскочил змей, раздосадованно щёлкая пастью. Мальчишка сам распахнул рот, уставившись на змея.

— Соберись, — приказал я. — На счёт три. Раз. Два. Три.

Мальчишка вздрогнул, сжал кулаки, втянул голову в плечи, видимо, готовясь, что на него сейчас Пожирание обрушится во всю силу.

Но я лишь едва-едва ослабил Круговорот в ладони тела, своего, там, снаружи.

Позволил чуть больше силы Неба касаться тела мальчишки.

Затем ещё чуть и ещё.

Спустя сто вдохов я и вовсе отменил Круговорот.

Следом так же медленно истончил защитный барьер из стихии вокруг наших тел.

И вот тогда мальчишка вздрогнул снова, зашипел, а меридиан Хит-Ан, идущий от средоточия к ногам, запульсировал алыми искрами от истока до самого Ки-Ча. Уже не безобидные далёкие светляки, а жадные, опасные муравьи, которые бывало сжирали города в Первом.

— Соберись! — с нажимом повторил я. — Это твоя стихия. Ты её хозяин.

— Старший, — мальчишка затрясся при виде того, как искры на меридиане разгораются, сливаются, порождают алые всполохи, сглотнул, словно у него здесь могло пересохнуть горло. — Я уже пробовал, старший. Она…

Я зло поджал губы, а через миг обратился к своему таланту и, вывешивая над мальчишкой «Уверенность», «Упорство» и всё то, что я успел опробовать на учениках, оборвал его:

— Соберись! — вот теперь мальчишка решительно кивнул, расправил плечи. — Ты хозяин своей стихии. Как рука не может ослушаться тебя, так и стихия должна слушаться тебя и только тебя. Это твой огонь и только твой. Ты его хозяин. Подчини его. Подчини его!

Мальчишка пыхтел, скрежетал зубами и стискивал кулаки так, что у него руки иногда дрожали до самых плеч.

Но тысячу вдохов спустя он сумел справиться, и алая пульсация меридиана стихла, исчезла полностью. Вспыхнувшую в другом месте он задавил и вовсе за двести вдохов, ухмыльнулся самодовольно, но я развеял один из клочков тумана, и улыбка словно застыла на его белом лице.

Искры, пульсации и даже вспыхнувший огонь он сумел погасить и подчинить, замер в новом равновесии с собой и своим огнём, но я понял, что, продолжая вот так вести его за руку шаг за шагом, я рискую не то что на битву на Аджаме опоздать, а опоздать даже на уничтожение и перерождение клана Дизир, который будет идти шаг за шагом несколько месяцев.

Так дело не пойдёт. Я не могу пообещать уйти на пять дней и пропасть на год, сколько бы знаний здесь ни хранили Кавиот. Да и хранили ли они их столько, бывшие слуги, дважды изгнанники?

— За мной, — приказал я.

Спустя двадцать вдохов мы зависли у первого из узлов ущелий, вернее, у ближайшего. Не помню, как его верно называть, но это умствование из книг сейчас совершенно неважно.

На дне тёмного ущелья горел ясный, уверенный голубой свет — моя стихия, мой туман.

— Видишь? — спросил я.

— Что видишь, старший?

— Ясно, — поджал я губы.

Неожиданно. Возможно, сказывается разница Возвышения и уровень понимания стихии.

— Держишь равновесие?

— Держу, старший, — сглотнув, ответил мальчишка. — Не уверен, что рискну уснуть, но держу, старший.

Уснуть. Я потёр бровь. Как это напоминает мне проблему с тьмой в Тау-Ча-Крон. Тогда я тоже боялся, что засну и тьма меня сожрёт.

— Научишься держать и во сне, — глухо пообещал я мальчишке, продолжил, обрывая его ответ: — Возьми свою стихию. Покажи мне её.

Мальчишка снова тяжело, с усилием сглотнул — едва заметный кадык дёрнулся вверх-вниз на тощей шее — вытянул перед собой руку ладонью вверх.

Спустя десять вдохов над ладонью начали кружить едва заметные искры, затем они окрепли, сплелись в крохотный красный дрожащий лоскуток.

Мальчишка вскинул на меня восторженный взгляд:

— Я держу! Я и правда держу стихию!

М-да… Я пожевал губами. Вроде и только что проходил свою жизнь день за днём, переживая заново всё, что случилось со мной, а не помню, я вот так радовался, когда начал управлять нитями воды? А когда я научился их сплетать во что-то большее? До Академии или уже в городе Тысячи Этажей?

По идее, мальчишка сейчас держит в ладони огонёк. Ну, вернее, ему он таким кажется, на деле же едва не гаснущий рой искр, слепленных в сгусток.

Неважно.

— Вливай их… вливай его в этот узел, — показал пальцем, словно слепому. — Ещё. Ещё. Вливай всё, что можешь собрать.

Мальчишка поджал губы, затвердел лицом и взглядом. Целую тысячу вдохов пыхтел, наконец, тяжело дыша, словно ему в духовном образе и это было нужно, сказал:

— Всё, старший, больше нету. Ждать нужно.

Я прищурился, вглядываясь в свой туман, всё ещё наполнявший узел-ущелье. Ну… наверное, четверть исчезла.

— Что ощущаешь?

— Почему-то сложнее стало держать равновесие, — вздохнул мальчишка, мотнул головой, указывая на искру, что вспыхнула и погасла недалеко от нас.

Я кивнул и подвёл итог:

— Запоминай. В этом узле и ещё вон в том, шесть узлов дальше, затем в седьмом узле парного мерид… — заметив взгляд, оборвал, — у старших семьи спросишь полный перечень узлов-ущелий. Запомни главное — в этих узлах находится моя стихия. Тебе нужно влить в такие узлы в четыре-пять раз больше, чем сейчас, чтобы уничтожить её.

— А…

Я вновь оборвал его:

— Я наполнил эти узлы, чтобы подавить твою стихию и ослабить, — мальчишка захлопнул рот. — Освобождая узел, ты усиливаешь свой огонь и-и-и… — протянул я, намекая, что вот сейчас он может и даже должен говорить.

— Каждый раз снова должен бороться за равновесие, — мрачно дал ответ мальчишка.

— Именно. Вливай, борись, помни, что это часть тебя и ты хозяин. И так раз за разом. Всё, выходим, — сказал я и моргнул.

Закрыл глаза в духовном образе, рассеял его, отзывая силу обратно, и открыл глаза уже в настоящем теле и настоящем мире, сидя возле мальчишки в центре формаций.

Мальчишка заворочался, застонал, растирая плечо и руку. Не знаю, сколько дней он тут пролежал, но, похоже, многовато даже для Мастера.

Я встал и встретился взглядом с Доримом:

— К следующему.

— Старший! — хрипло не сказал, а скорее прокаркал мальчишка. Неловко взгромоздился на колени, закашлялся, но согнулся в поклоне, вбивая кулак в ладонь. — Спасибо, старший!

Я хмыкнул, стёр Указы и шагнул из круга формаций.

Мальчишка спросил в спину:

— Старший, с узлами понятно, а с… ну, с тем, рогатым, мне что делать?

Я застыл на миг. Дарсов тупица. Ответил:

— Забудь про него.

Через вдох змей, которого я позвал, невидимый никому здесь, втянулся в мою руку.

Коротко сказал седым старикам, что почтительно склонились по обе стороны от меня:

— Сделал, что мог. Сейчас он сумел обрести равновесие с огнём. Будет постепенно разрушать мои оковы на огне. Каждый шаг — вызов и испытание. Каждый раз он либо вновь поддастся Пожиранию, либо станет сильнее и будет двигаться дальше. Раны тела и меридианов не лечил — оставляю это на вас.

— Конечно, старший, — ответил левый.

— Спасибо, старший, — снова прокашлял в спину мальчишка.

Коридоры поместья встретили меня прохладой и шумом жизни. Второе понятно, но первое… Это формации, стихия мальчишки или просто обычная духота в комнате больного?

Второй оказался постарше, посильнее и не лежал в беспамятстве, а сидел на коврике, скрестив ноги, и сознательно боролся с Пожиранием, ограждённый такими же формациями.

С ним прошло легче. Он помогал с самого начала, был уверенней в себе, его стихия пожирала слабее, если так можно выразиться, поэтому и времени на него ушло меньше. А ещё ушло меньше клочков тумана. Возможно даже, что с этим парнем моя помощь была лишней. Вероятно, он сам, не за день и даже не за месяц, но справился бы с Пиан Ша.

Закончив, я ему так и сказал:

— Ты молодец, справился бы и сам.

— Спасибо, старший, за такую высокую оценку моих способностей, — склонился он в приветствии идущих. — Старший, позвольте вопрос. Два вопроса.

— Задавай.

— Вы действительно так молоды, старший?

Дорим нахмурился, но не осмелился вмешаться. Он не понял вопроса, но вот я его отлично понял. Я — духовный образ и я — сейчас это два разных человека.

Поднял руку и огладил щёки. Вернее, маску-артефакт, неотличимую от настоящего лица, лица Атрия. Но разницу между ним и мной можно не учитывать. И я сейчас о возрасте. Ответил правду:

— Действительно, как ты и видел. Я удачно воспользовался всеми возможностями, что попались мне на пути. Ты можешь считать своё Пожирание одной из таких счастливых возможностей.

— Счастливых… — недоверчиво прошептал он себе под нос, а затем задал второй вопрос, кося взгляд. — Что это такое, старший?

Я поманил змея, впитал его в тело и снова ответил честно:

— Стихия. Очень хорошо познанная стихия.

С третьим… С ним я сразу понял, что всё будет не так, как с первыми двумя, хотя внешне он выглядел словно их смешение. Он не лежал, а сидел, скрестив ноги. Но лицо и волосы его были мокрыми от пота, дыхание тяжёлое и быстрое, а главное…

Главное, по его лицу от глаз ползли зелёные то ли вены, то ли черви.

Словно к тем двум добавили ещё и меня.

Меня того, каким я был после подземелья Тёмного.

Только стихия другая.

Я остановился на пороге, уставившись на парня тяжёлым и немигающим взглядом. Как это понимать? Рядом почтительно замер сопровождающий, не смея мне мешать даже жестом или словом.

Да, я интересовался другими вещами, но многие трактаты по лечению повторяли основы или обращались к ним, упоминали и о Пиан Ша, и ни в одном из этих упоминаний не было и слова о подобном.

Хотя… Как именно должна выглядеть крайняя форма Пожирания стихией, если не так?

Уверен, если заглянуть под одежду, то я обнаружу подобные… изъязвления стихии и в других местах. Например, в районе средоточия.

Но нужно глядеть не под одежду, а глубже. В тело.

Комната была ничуть не меньше прошлых двух, но заставлена флагами так плотно, что мне придётся буквально протискиваться между флагами.

Едва я сделал первый шаг, как засуетился и Дорим. Забежал вперёд, повёл рукой, словно и не я только что двадцать вдохов не мигая смотрел на парня и мерцающие, видимые даже мне, символы Древних вокруг него.

— Вот, господин, последний из пострадавших. Очень плох. Очень. Только на вас надежда.

Разительная перемена с тем, как он встретил меня изначально. Или разительное отличие между непонятным предложением о помощи и помощью, оказанной на деле? Или между чужими сыновьями и своим? Или…

Не обращая внимания на суету Дорима и его слова, я молча прошёл разделявшее меня и парня расстояние, боком скользнул между флагов, заступил в круг знаков.

Не самое умное решение в незнакомом месте и с вдруг заволновавшимся сопровождающим. Почти такое же неумное, как надевать на шею незнакомый амулет или и вовсе цепь.

Но не с моей разницей в Возвышении бояться возможностей Второго пояса и подготовленной ловушки. Не с Аммой, что незримо следит за всем в округе. И не замирать же там, где уже дважды делал шаг вперёд. Так, мысли про себя и о себе.

Ничего не случилось, когда я оказался внутри круга флагов и символов.

Я медленно опустился, вглядываясь в лицо парня.

Недовольно дёрнул щекой.

Это и впрямь словно искажающее цвета зеркало.

Легко можно представить, что вокруг не комната в поместье Кавиот, а коридор подземелья Тёмного.

Что передо мной я, а я сам изображаю сейчас Клатира и повторяю его путь.

Вот уж действительно — Небо прислало меня сюда, чтобы помочь и показать.

Глаза парня то метались под веками, словно гоняясь за кем-то, то замирали неподвижно, и в эти мгновения замирало и его дыхание. Губы его то сжимались плотно, то он расслаблял их, раскрывал, ухватывая дополнительный глоток воздуха через рот, пальцы подёргивались, вздрагивали. Да и зелень на лице жила, отражала то, что происходило внутри парня: то удлиняла щупальца, то поджимала их, сжимаясь и отступая.

Уверен, открой парень глаза, и они будут тёмно-зелёные, без следа белка или радужки.

И сколько ещё я собираюсь глядеть на него, не приступая к главному?

Коротко сказал:

— С ним ничего не буду обещать.

Не дожидаясь ответа Дорима, поднял обе руки и коснулся пальцами ладоней парня, через миг оказываясь уже внутри.

Что же, теперь я знаю, как Пожирание выглядит с огнём, землёй и с деревом.

Ну… зрелищнее, чем это происходило с Зеленоруким, но если ему повезло и он боролся с чужой стихией, повредившей ему руки, то здесь парень боролся с самим собой, со своей стихией, ударившей в самое уязвимое место.

Изнутри всё было точно так же, как и снаружи.

Плохо. Очень плохо.

Этот парень был сильнейшим из трёх, а сбесившаяся стихия, над которой он потерял всякую власть, решила, что нет для неё ничего лучше, чем один непримечательный узел в голове.

Хотя нет, нет-нет-нет.

С чего это он непримечательный. Очень важный узел для любого идущего. Очень важный узел для стихии. А для сбесившейся стихии, похоже, важнее вдвое, а то и втрое.

Я не знал, как это началось, почему случилось, но сейчас Тау-Ча-Крон был вшестеро больше, чем ему было положено, в нём, раздувшемся, клубилась плотная, тёмно-зелёная стихия дерева, то и дело выплёскивавшаяся из своего вместилища и тянувшая щупальца к другим узлам.

Парень справлялся, хотя и не должен был.

Узел походил на гнилое яблоко, раздутое, пульсирующее отвратительной жизнью, то и дело выплёскивающее из себя зелёных червей.

Одно дело бороться с чужой тебе стихией, разменивая свою в этой битве, а совсем другое — бороться с самим собой.

Я потратил несколько вдохов, пытаясь понять, как ему это удаётся. Глядел и не понимал.

С одной стороны — дерево, с другой стороны — дерево.

С одной стороны накатывает зелёная волна, с другой стороны отвечает зелёная волна, и они обе пожирают друг друга.

Разве что… Разве что зелень отличается в оттенках.

Я никогда не был в этом силён, вечно путаю голубое и светло-синее и не с первого взгляда различаю по прядям в волосах — вода или воздух стихия собеседника, так что и здесь не сразу сообразил, но всё было именно так.

Снаружи зелень светлее, внутри зелень темнее. И нет, это не плотность стихии отличается, это именно что отличается сама стихия.

Больше того, вспыхивающие зелёными всполохами меридианы и прочие проявления Пиан Ша тоже светлее, чем то, что заполнило Тау-Ча-Крон, нападает из него и раздувает узел.

И после этого Клатир будет убеждать меня, что стихия не обладает разумом? Может, она ещё и меняться не может?

Уложив в голове происходящее, я переместился, оказался рядом с фигуркой духовного образа парня. Здесь он выглядел получше, но не сказать, что сильно лучше, пусть и без зелёных тяжей по лицу. Лицо твёрже, глаза без зелени, упрямо сжимал губы, держа перед собой ладони и раз за разом обновляя технику.

— Молодец, продолжай спасать узлы от этой дряни, — похвалил я его, создавая на ладони змея покрупнее прежних.

— А? — он даже меня, вплотную к себе, не сразу увидел, несколько раз глупо моргнул, словно пытаясь стряхнуть досадную помеху с ресниц. Наконец сообразил, выпучил глаза, едва удержав технику. — Старший? Кто вы?

Я не ответил на этот вопрос, стряхнул змея с ладони. Тот тут же метнулся в сторону, заглотил облачко зелени.

Теперь парень выпучил глаза на него:

— А это что, старший?

Но я уже мчался прочь, пытаясь вспомнить на ходу, вернее, сообразить.

Изначально я точно не умел общаться с другими духовными образами. С той же Рейкой мы оба, лекари, переговаривались жестами. Даже с Таной мы переговаривались мыслеречью — два Предводителя. В какой момент всё так изменилось? Это точно была обычная речь. И я, и парень шевелили языками, открывали губы и вполне слышали друг друга, несмотря на то что вокруг тело и мир меридианов.

Возможно, это напрямую связано с силой? С Возвышением?

Вот ещё один вопрос, на который стоит поискать ответ в трактатах в Истоке.

Посторонние мысли не мешали мне заниматься тем, что я уже неплохо освоил на двух предыдущих то ли бедолагах, то ли умниках, которые замахнулись на то, что им было не по плечу.

Пусть и подавить стихию дерева водой было сложнее, чем две предыдущие, но я справился. Как говорил старик Фимрам, неважно, какой стихией подавлять другую. Вода убивает корни любого дерева, если её много, в воде гниёт всё, включая дерево, бьющая под напором вода точит даже камни, что уж говорить про дерево.

О чём я беспокоился, так это о самом парне и его двойном противостоянии.

И оказался прав. Ослабляя дерево и Пиан Ша, я ослаблял и его. Первое время он держался, даже отвоевал ещё немного пространства у бушующего в Тау-Ча-Крон дерева, но затем, когда запасы тела подошли к концу, а подпитка извне прекратилась, — начал быстро сдавать. Вернее, едва не потерял всё, что отстоял.

Но змей не подвёл.

Сожрал всё, что рвануло вперёд, довольно распахнул пасть и ринулся дальше. Буквально за двадцать вдохов загнал зелень в узел и жадно принялся кружить вокруг, остановленный только прямым приказом. Прирученный зверь, которого дёрнули за ошейник в шаге от лакомой добычи.

Но нет.

Я мог вычистить от стихии любой другой узел, но только не этот.

Я не знаю, что заставляет стихию изменяться, попав в этот узел, но я знаю, что, вырвав зелень из него, я закрою парню Возвышение.

Замер рядом с ним, жёстко приказал:

— Соберись. Отдышись, соберись с силами и выстрой новую защиту вокруг узла. Вот эта техника, что ты использовал до прорыва, она неплохая, но нужно сделать её гуще, плотнее, влить в неё больше силы, укрепить, связать технику ещё и стихией. В два, в три, в четыре раза плотнее, чем ты это делал.

Он облизал губы:

— Понял, старший, сделаю.

— А затем тебе нужно поднять вокруг ещё один слой защиты. На тот случай, если первая рухнет, если зелень вырвется, то должен быть второй рубеж защиты.

— Зелень, старший? — парень сглотнул, скривился. — Ядовитая зелень, я бы сказал.

— Называй, как хочешь, — отмахнулся я, — главное, запоминай и действуй, я не буду рядом всегда. У тебя… четыреста вдохов, а затем я снова позволю силе Неба и стихии наполнять тебя. Тебе нужно поймать равновесие. С одной стороны, обуздать Пожирание тела, с другой стороны, набрать достаточно силы, чтобы не дать вырваться ядовитой зелени. Запоминай, в некоторых узлах-долинах я подавил твоё дерево водой. Тебе нужно будет вливать в эти узлы стихию, узел за узлом. Влил, свыкся, осознал, что поймал равновесие и готов двигаться дальше, — ищешь новый. Здесь, — ткнул рукой в клубящуюся тёмную зелень Тау-Ча-Крон, — слабость стихии возмещай её количеством и духовной силой. Разменивай хоть один к двадцати, но удерживай ядовитую зелень, не давай ей расти за свой счёт.

— Да, старший, да, понял, хорошо, — только и делал, что кивал да поддакивал парень. Ну и не только поддакивал, но и вполне уверенно притягивал к себе зелёные пылинки, которым я позволил вливаться в него.

Покосился на змея и спросил:

— Старший, а этот, если вдруг рухнут оба моих защитных рубежа, сожрёт ядовитую зелень и спасёт меня?

Вообще-то он так и должен был сделать, но меня задел тон и ложная, опасная надежда в голосе:

— Ты что, слабак, полагающийся только на других?

Парень вскинул руки:

— Понял, старший, это моё испытание.

— Вот и займись им.

По времени это заняло… Вшестеро больше, чем с первыми двумя.

Когда я открыл глаза в настоящем мире, то всё так же обнаружил в комнате Дорима. И сидел он тут уже очень давно — пустой чайник и остатки чая в чашке говорили сами за себя. Как и вторая пустая чаша в руках полупрозрачной Аммы.

Я сжал пальцы левой руки и окончательно остановил Круговорот, погасил его остатки. Двадцать вдохов пристально вглядывался в лицо парня, уже не мокрое, спокойное, уже без набухших зелёных тяжей по вискам и щекам, только с белёсыми полосками в глубине кожи.

Справляется.

Следующим шагом стал приказ. Спустя два вдоха змей скользнул в меня, и я отнял правую руку, разрывая прикосновение. Через миг встал и оправил халат.

— Старший! — Дорим вскочил. — Вы закончили? Всё получилось?

— Нет, — коротко ответил я.

Дорим поджал губы, перевёл взгляд на парня:

— Что не так, старший?

— Я помог укротить Пожирание, дал ему возможность справиться с ним, но его стихия изменилась, обрела разум и заполнила Тау-Ча-Крон. Ты просто глава семьи или лекарь?

— Лекарь, старший, — сухо ответил Дорим.

— Тогда неужели мне нужно объяснять? — поднял я брови. — Мне вычистить ему Тау-Ча-Крон? Сделать калекой? Это не займёт много времени.

У Дорима дёрнулась щека:

— Я думал, что у старшего найдётся способ…

— Способ, которого не нашлось у лучших лекарей Второго пояса?

Дорим облизал губы и толкнул ко мне мыслеречь:

— Всего лишь Второго, старший.

Я хмыкнул и ответил так же:

— Такого способа не существует во всей Империи. Возможно, Древние обладали способом, но теперь вместо лучших Павильонов Здоровья только песок пустошей, а к хорошим Павильонам Здоровья идущих семьи Кавиот не пускают, считая за слуг.

— Я понял вас, старший, — склонился передо мной Дорим в поклоне. — Я благодарен вам за излечение наших талантов и за возможность, что вы дали моему сыну. Прошу, давайте перейдём в другое место, более подходящее такому дорогому гостю, и продолжим разговор.

Я покачал головой:

— Сколько прошло времени с тех пор, как я пришёл сюда?

Дорим думал, что я спрашивал его, и начал отвечать, но его заставил запнуться спокойный и холодный голос Аммы:

— Полтора дня. Сейчас уже ближе к вечеру второго дня, господин.

— Очень долго, — мрачно заметил я.

— Долго? — изумился Дорим, вновь запнулся и поспешил согнуться в поклоне. — Простите, старший.

— Хватит кланяться, — поморщился я. — Когда ты поднял взгляд и задал вопрос, ты мне нравился больше. Я должен торопиться.

— Хорошо, старший, — выпрямился Дорим. — Тогда скажите, с чем вам нужна помощь, и позвольте лично вас осмотреть.

— Это лишнее, — отрезал я. Подумав, добавил: — Наверное.

— Старший, если вы не уверены в моих навыках, то следующим вас осмотрит лучший лекарь семьи и…

Я перебил его:

— Вы сохранили знание Древних? Наставления, книги, записи, заметки?

Несколько вдохов мы мерялись взглядами. Глупая затея. Не с нашей разницей в силе и не в его положении. Спустя пять вдохов он это признал и опустил взгляд:

— Да, старший. Сохранили.

— Для начала мне нужен не лучший лекарь, а самый знающий хранитель знаний. Тот, кто читал всё, что у вас есть, тот, кто готов ответить на любой мой вопрос, тот, кто знает каждую из древних записей. Если это один и тот же человек, то…

— Кхм, — Дорим задумался всего на миг. — Вы правы, старший, это разные люди. Вам нужен наш хранитель знаний, старейшина семьи, а не лекарь.

— Веди.

— Кхм, старший, — снова откашлялся Дорим, — я отведу вас в ваши покои, а за старейшиной пошлю людей. Он прибудет быстро, он здесь, в городе, — торопливо добавил Дорим, видимо, что-то заметив в моём взгляде.

Покои оказались небольшими, но обставлены роскошно, совсем не так, как в Ордене — резные ширмы с изображением горных вершин, полированные деревянные панели на стенах, низкий стол тёмного дерева, приятный аромат от курительницы в углу. А «быстро» Дорима вылилось в две заварки чая и что-то около двух тысяч вдохов.

Возможно, для того, кто не умел летать, это и правда было быстро.

Старейшина семьи Кавиот не был Предводителем, несмотря на свои преклонные года, морщины и седину.

Стихией его была земля, и одно это уже объясняло, почему он был самым знающим и хранителем, а не самым умелым и лекарем. Земля — это не та стихия, что нужна в лечении.

— Старший, — закрыв дверь, он начал с приветствия и глубокого поклона и даже не вздрогнул, когда из воздуха соткалась Амма, роняя с тела клочья теней и призрачных осколков стен.

Амма вбила в пол флаг формации и снова растворилась.

Я повёл рукой, в которой уже сжимал свиток:

— Садись. Заключай контракт. Всё, что ты услышишь, скажешь, узнаешь и заподозришь здесь, должно остаться тайной для всех. Для твоего главы, любого Кавиот, их врагов и даже Стражей, явись они сюда.

Старейшина лишь едва заметно поднял брови и уже через миг кивнул:

— Понял, старший.

Пока старейшина вписывал своё имя и вливал в свиток энергию, я создавал над ним печать. В три цвета. То, во что не будут совать нос даже мастера Указов семьи. Во всяком случае, я на это надеялся.

Три цвета, несколько простых запретов, лишь повторяющих то, что я требовал от старейшины в свитке-обманке для слабых идущих.

Получив смоченный кровью свиток обратно, я сжал его в руке. Миг — и свиток исчез в кольце, заставив брови старейшины шевельнуться ещё раз. Не знаю, что ему сказал Дорим, отправив сюда, не знаю, что за слухи ходят по городу, но надеюсь, моих намёков достаточно. Впрочем, что значит намёков?

— Представь, — сказал я. — Что в одной битве я попал в ловушку сектантов.

Брови старейшины поползли вверх ещё сильнее.

— Представь, что они пленили меня, проверили и обрадовались, сказав, что у меня сильная душа, талант лекаря душ и из меня выйдет отличная жертва для ритуала и усиления главы их секты. Представь, что я сумел сломать их ритуал и стал не жертвой их главы, а тем, кто поглотил его самого. Представил?

Старейшина вздрогнул, часто-часто заморгал, ухватил единственную чашку, что стояла на столе, — мою — и жадно допил остатки чая. Поставил её дрожащими руками на стол, и только потом выдохнул, изумлённо глядя на меня:

— Представил.

Я кивнул:

— Отлично. А теперь слушай вопросы.