Осколки вечности

Глава шестая. «Письмо из фарфора»

«В каждом осколке разбитого сердца можно рассмотреть лицо того, кто его разбил.»

Ночи в Раппенгарде становятся всё тише. Неестественно тише как будто город сам затаил дыхание. Снег больше не падает мягко — он шипит, когда касается земли, словно живое существо, которому больно прикасаться к миру.

В доме Вирденов холод, который не уходит даже при огне. Шаги слышны каждую ночь. Медленные, равномерные, будто кто-то бродит по коридорам между стенами. Слуги говорят шёпотом, а утром всё чаще уходят. Сначала кухарка, потом камеристка. Теперь осталась только старая Нора, та, что молится на каждом углу и крестит зеркало, когда я прохожу мимо.

Но отец… отец делает вид, что ничего не происходит.

— Не поддавайся страху, Элианна, — говорит он, снимая перчатки у камина. — Старые дома шумят. Это просто ветер.

Его голос усталый, глухой. Он избегает взгляда матери. А мать бледная, как первый снег, лежит в постели с начала зимы. Каждый день одно и то же: дрожь, жар, потом снова холод. Врачи называют это «синдромом стеклянных лёгких». Они говорят, что кровь её густеет, дыхание становится тяжелее, как будто лёгкие покрываются инеем изнутри. Мачеха называет это наследием рода Вирден.

Иногда я думаю — она права. Мама шепчет во сне какие-то слова на древнем языке. Иногда произносит имя, которое я не могу запомнить, будто оно соскальзывает с сознания, как лёд. А потом, открыв глаза, смотрит на меня и говорит:

— Если услышишь шаги за дверью — не открывай. Даже если это будет отец.

Я не понимаю, откуда в ней этот страх. Она всегда была мягкой, светлой, как лунный свет. Теперь же будто угасает, словно кто-то каждую ночь вытягивает из неё жизнь.

Мачеха, леди Марин, живёт с нами уже третий год. Официально — чтобы «помогать по дому, пока госпожа больна». На деле — правит всем. Она холодная, из тех, кто улыбается, когда больно другим. И я часто ловлю её взгляд на себе — не материнский, не заботливый. Будто она ждёт, когда я оступлюсь.

Вчера ночью я слышала, как она говорила с отцом внизу. Шёпотом, но я различила слова:

«Если болезнь перейдёт на девочку — договор исполнится.»

С тех пор я не сплю. Каждый скрип половиц, каждый тихий удар часов кажется шагом. Я чувствую, что кто-то есть в доме. Не человек. Слишком ровно дышит тьма за дверью, слишком точно совпадает ритм её дыхания с моим.

Иногда я думаю, что это он — тот, из зеркала.

Щелкунчик.

Призрак, страж или проклятие.

А может всё сразу.

Но прошлой ночью я услышала другое. Сначала шаги. Потом тихий женский плач. Из комнаты матери.

Я бросилась туда, но когда открыла дверь, она спала. На подоконнике лежала та же роза из инея. Только теперь вместо капли крови в центре, серебряная пыль. Как зола.

Я провожу пальцем по трещине зеркала, пытаясь разглядеть отражение. И внезапно — мелькание. Маленькие, быстрые, слишком живые глаза. Крысиные.

Я отдергиваю руку, дыхание замирает. Отражение кажется странным — искажённым, глубже, чем стекло может пропустить. И я слышу тихий, почти человеческий шёпот:

«Они смотрят…»

Сначала я думаю, что это остатки сна, или воображение. Но воспоминание возвращается само. Легенда, о которой говорили старые слуги Академии.

После репетиции я спустилась в библиотеку Академии, та почти забытая комната с пыльными свитками, где учат истории танца и древние семейные хроники. Я искала заметки по «Вальсу Снов» и наткнулась на старый свиток с гербом Вирденов. Старый, потрёпанный, пахнущий воском и сыростью.

Там было написано:

«Под зеркалами живут те, кого давно забыли.

Духи теней, крысиные короли, слуги древнего проклятия.

Они питаются страхом и долгом.

Те, кто заключил договор с Тенью, всегда оставляют за собой двери, сквозь которые проклятие проходит от рода к роду.»

Я читала и чувствовала, как кровь стынет в венах.

Крысиные короли.

Слуги Тени.

Они не люди, не животные, а существа из иного мира, заключённые между стеклом и отражением. И всё вдруг стало ясным: трещины на зеркале, щелкунчик, роза из инея — это не просто странности.

Это сигналы.

Эти духи наблюдают за мной.

И ждут, когда я сделаю неосторожный шаг.

— Элианна! — голос мадам Ланте эхом ударяет по библиотеке.

Я резко закрываю свиток, прячу его под платье. Вижу, как её тень скользит по полу. Она идёт ко мне, а я понимаю, что теперь легенда моя реальность.

Глаза в зеркале мелькают снова. И я знаю: крысиные короли следят за мной, и что-то заставляет их быть ближе, чем они должны.

Ad vitam aeternam.

И где-то, глубоко под Академией, через ледяные коридоры, что-то шевелится. Слуги исчезают. Шаги слышны. И это не просто легенда. Это предупреждение.

Вечером снег снова идёт стеной. Раппенгард тонет в белом безмолвии — ни звука, ни света. Лишь колокола вдали бьют время, будто отмеряют чужую жизнь.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, в том самом месте, где впервые появилась. Она кажется другой, будто тяжелее. Я подхожу, открываю.

Внутри больше нет перчаток. Только письмо. Плотная бумага, пожелтевшая, с выцветшими чернилами. Запах воска и чего-то холодного, как металл. Почерк старинный, ровный, почти безупречный. Я читаю вслух, шепотом, боясь, что слова услышит кто-то ещё.

«Моё сердце заключено в фарфоре.

Если оно разобьётся — мир забудет меня, а я — всех, кого любил.»

Пальцы дрожат. Слова будто оживают, становятся осязаемыми.

Под текстом подпись, но её не разобрать: чернила растеклись, как кровь под водой. Лишь одна буква видна ясно — L.

Я перечитываю снова и снова, пока буквы не начинают меняться перед глазами, превращаясь в танец.

Фарфор.

Щелкунчик.

Он — не игрушка.

Он — человек, запертый в теле, заключённый в собственное проклятие. И если его сердце действительно спрятано в фарфоре — значит, разбить его значит освободить… или уничтожить.

Я подношу письмо ближе к свету. И вижу: на полях проступили тонкие линии, похожие на карту. Изломанные, будто трещины. Они сходятся в одной точке. Академия танца.

Я слышу музыку. Сначала тихо, потом отчётливее. Вальс Снов. Он зовёт меня. Не звук — зов.

Я закрываю шкатулку — и чувствую, как холод проходит по пальцам, словно кто-то дотронулся до меня изнутри. Тихо. Почти нежно.

«Ты нашла мой след…»

Голос нереальный, но такой близкий, будто он стоит рядом. Я поворачиваюсь и в зеркале за спиной мелькает белая тень. Фарфоровая, с трещиной на щеке и глазами, в которых застыли века.

Зал Академии полон света, но он не согревает. Музыка звучит привычно, но мне кажется, что каждое движение растягивается, как тень под зимним солнцем. Я выхожу на паркет, делаю первый шаг. Вальс Снов начинается, но что-то идёт не так.

Танец превращается в бой.

Паркет — поле сражения, отражение в зеркале — арена.

Партнёр — мужчина в белом мундире, теперь уже офицер.

Каждый поворот, каждый па — словно удар шпаги, как будто мы сражаемся и каждый шаг — вопрос жизни и смерти. Я чувствую, как его дыхание замедляется. Рука тяжелеет в моей, словно под весом тысячи лет. Он падает на меня, глаза цвета инея открыты, но в них — предельная усталость.

Смерть?

Я не знаю. Но сердце его бьётся всё слабее.

Я делаю ещё один шаг, ещё один поворот. И падаю сама.

Тело обрушивается на пол, и сознание уходит.

Я просыпаюсь от резкого света люстры и крика мадам Ланте. Все стоят вокруг, лица бледные, шёпоты, шаги. Я лежу на полу, тело дрожит, как только что вынутый из-под льда. В руках холод. Смотрю вниз.

Пуанты в крови.

Не моей.

Не полностью.

Сердце колотится. Я понимаю: это не сон. И тот, кого я держала в танце — офицер, мужчина с инеевыми глазами — умер или почти умер где-то между реальностью и отражением.

Мадам Ланте наклоняется.

— Элианна, что с тобой? — голос дрожит.

— Я… — не могу сказать, что именно произошло.

Только шепчу:

— Танец… он не мой.

Слухи, легенды, роза из инея, трещины на зеркале — всё становится единым. Не игрушки, не случайности. Проклятие двигается внутри меня, в моих движениях, в каждом дыхании.

Я стою, держу пуанты, кровь на ладонях, на паркете, и понимаю: теперь мой танец не только сцена. Он испытание. Бой. И только я могу пройти через него, не потеряв себя.

Ad vitam aeternam.

Раннее утро. Город ещё спит, туман медленно стелется по каналам Раппенгарда. В Академии тихо и только эхо моих шагов и скрип пуантов на холодном паркете.

Я прихожу раньше всех. В коридорах темно, но зал освещён мягким светом фонарей, пробивающихся сквозь высокие окна. Музыка ещё не играет. И всё же я начинаю танцевать.

Каждое движение — плавное, отточенное, как будто тело помнит всё, что видел в снах. Руки скользят, ноги поворачиваются в воздухе, па — безупречные, но наполненные эмоциями, о которых я боюсь думать.

И тогда я замечаю его в зеркале.

Он тоже танцует.

Белый мундир блестит под слабым светом, плечи двигаются ровно, но мягко. Каждый поворот — идеален. И мы танцуем вместе.

Я двигаюсь, и ощущаю его дыхание. Тепло, которое не исходит от меня. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но настоящее. Сердце сжимается, а ладони тянутся, хотя понимаю: я не могу коснуться его.

Мы кружимся, переплетаемся, па и подъемы становятся почти невозможными для понимания. Это не просто танец — это разговор без слов. Он говорит глазами, каждым движением, и я слышу его сердце сквозь стекло.

Сцена будто растворяется, остаётся только мы в зеркале. Красота и тревога переплетаются.

Он — офицер, чужой и близкий одновременно.

Я — танцовщица, пленница отражения.

Музыка появляется сама, будто подчиняясь моему дыханию. И чем дольше мы танцуем, тем яснее понимаю: этот танец не про балет. Он про нас. Про прошлое, которое всё ещё живёт. Про что-то, что тянет меня через границы реальности и отражения.

Я делаю па, и он повторяет каждый жест. В зеркале его лицо близко к моему, дыхание почти совпадает с моим. Я закрываю глаза, ощущаю прикосновение и понимаю, что никогда больше не смогу танцевать одна.

И только когда останавливаюсь, слышу слабый скрип пуантов за спиной.

Зал пуст.

Но в зеркале он всё ещё там.

Ad vitam aeternam.