Осколки вечности

Глава тринадцатая. «Имя на снегу»

«Есть имена, которые нельзя произносить вслух. Они сами находят дорогу обратно.»

Я снова перед зеркалом. Комната холодна, будто здесь больше не живут. Воздух, как лёд, который режет при дыхании. Я не спала. Не ела. Смотрю только на гладь стекла, за которой он.

Лаэн сидит там, в отражении, спиной ко мне. Как будто и не слышит. Как будто забыл.

— Лаэн, — шепчу я. — Пожалуйста… выйди.

Пальцы скользят по стеклу, оставляя следы тепла, и мне кажется, оно дрожит, живое. Он всё так же неподвижен. Молчание между нами становится громче ветра за окном.

Я подхожу ближе. Так близко, что чувствую собственное дыхание, отбрасывающее пар на стекло. И, не думая, не веря, не боясь, касаюсь губами зеркала. Там, где в отражении его затылок.

Мгновение и мир рушится. Лёд под ногами трескается, стены комнаты растворяются. Я больше не здесь. Я в нём.

Я вижу, как он стоит на заснеженном поле. Молодой, без шрамов, в военной форме старого образца. Смеётся. Держит в руках женщину с золотыми волосами, в венце из зимних роз. Она шепчет ему что-то и он улыбается так, как никогда не улыбался мне. Любовь, настоящая, тихая, хрупкая.

Но потом всё искажается. Тень падает на снег. Чужой голос звучит, холодный, как из-под воды:

«Ты посмел любить ту, что принадлежит другому».

Молния, крик.

Фарфор и кровь.

Её губы застывают в мольбе.

А он в вечности.

Я вижу, как Тень стоит над ним. Не человек и не бог. Его лицо скрыто под тьмой, а глаза полны скорби, не злости. Он поднимает руку и всё вокруг замирает.

«Ты не виновен, солдат. Но я караю не за грех. Я караю за любовь.»

Фарфор растекается по коже Лаэна, белизна покрывает его тело, как лёд. Мир трескается. Всё исчезает.

Я отдёргиваю руку от зеркала и падаю на пол, захлёбываясь воздухом. Зеркало холодное, безмолвное, но теперь я знаю.

Он — не чудовище.

Он — тот, кого наказали за верность.

А проклятие не кара, а память.

Я закрываю глаза и шепчу:

— Лаэн… я вижу тебя.

И в ответ где-то изнутри, из самого стекла, звучит едва различимо:

— Тогда… не отворачивайся.

Я стою перед зеркалом. То самое зеркало, что помнит всё — мои слёзы, мои страхи, мои клятвы и поцелуи, обращённые в пустоту. На улице снег. Он падает медленно, как будто время застыло вместе со мной.

Я делаю первый шаг. Тихо, как дыхание. Ещё шаг. Вращение. И отражение оживает.

Лаэн там. Не расплывчатый силуэт, не призрак, а живой. Я вижу каждую морщинку на его лице, рубцы от трещины, проходящей по щеке, как след молнии. Вижу его глаза — ледяные, но тёплые внутри. Он не двигается, только смотрит. И в этот миг я чувствую, что проклятие стало сильнее. Смерть матери что-то изменила. Как будто исчезла последняя преграда между мной и зеркалом. Теперь всё внутри меня пульсирует, как музыка, и я понимаю: если я продолжу, стена между мирами не выдержит. Но я не могу остановиться.

Я не хочу.

Шаг. Поворот. Боль.

Вены на запястьях холодеют, кожа становится фарфоровой, трещины на ней расцветают белыми прожилками. Я слышу не музыку, а ритм его сердца. Слышу, как воздух дрожит, как если бы мир снова оживал из сна.

И вдруг за спиной.

Холод. Тишина. Шёпот, в котором слишком много силы.

Тень стоит рядом. Я не оборачиваюсь, но чувствую, как пространство рядом сжимается, будто само зеркало боится его.

— Танцем ты можешь спасти его, — говорит он. — Но помни: спасая, ты запечатываешь себя.

Я не слушаю. Я не хочу знать цену.

Музыка внутри меня. Она бьётся в рёбра, ломает дыхание. Я кружусь, снова и снова, через боль, через кровь, через треск фарфора. И с каждым движением зеркало становится чище, светлее, живее.

В нём Лаэн. Он стоит на коленях, протягивает руку, а я руку к стеклу. И между нами нет уже ни отражения, ни стены. Только танец, только любовь, только вечность, которая рушится и возрождается одновременно.

Музыка стихает. Я делаю последний шаг и мир будто останавливается. Всё исчезает: зеркало, стены, даже воздух. Есть только свет. И боль.

Боль нечеловеческая. Она будто поёт во мне, разбивая кости, превращая кровь в осколки стекла. Каждое движение даётся как удар. И всё же я продолжаю до конца.

Я чувствую, как трещины на коже растут. Фарфор блестит, как иней. Пальцы становятся белее снега, дыхание ломким. Я больше не чувствую ног. Зато чувствую его.

Лаэн.

Он уже не в зеркале. Он рядом. Реальный. Настоящий. Мир качается, словно сцена, и я вижу его глаза — полные ужаса и боли.

— Элианна… — его голос звучит, будто издалека, сквозь толщу воды.

Я улыбаюсь. Пытаюсь что-то сказать, но слова не рождаются. Только треск. Мир сжимается. Свет вокруг слишком яркий. Я делаю шаг к нему и падаю.

Холод. Тишина. Покалывание по коже, будто снег оседает прямо под кожей. Он ловит меня, но слишком поздно. Его руки касаются не тела, а фарфора. Гладкого, холодного, как лунный свет.

Где-то вдалеке звон. Тонкий, хрустальный, словно от удара бокалов. Я слышу, как фарфор трескается по щекам, по шее, по губам. Но мне не страшно.

Я вижу его лицо сквозь пелену. Он плачет. А я улыбаюсь.

«Я всё равно тебя спасла.»

И в тот миг, когда мои веки опускаются, зеркала по всему дому трескаются одновременно, словно мир не выдерживает такой любви.