Осколки вечности

Глава восемнадцатая. «Последний кукольник»

«Создавая жизнь, мы всегда вырезаем в ней пустоту для смерти.»

Я вхожу в Академию раньше всех, ещё до того, как зажглись свечи в зале. Пол покрыт тонким слоем инея, словно сама зима решила стать частью нашей сцены. Мадам Ланте уже ждёт, опираясь на трость, лицо её скривлено усталостью и раздражением.

— Элианна… — её голос дрожит, но тверд, — ты собираешься нарушить всю программу! Этот бал… он рассчитан на классические номера, а не на твои фантазии!

Я подхожу ближе, глаза сверкают решимостью:

— Мне нужно исполнить «Осколки вечности». Только так. Только мой танец сможет показать всё, что я хочу… всё, что я пережила.

— Элианна… — она судорожно опирается на стену, едва стоя на ногах, — ты понимаешь, что говоришь? Ты рискуешь здоровьем, репутацией… и даже своей безопасностью!

Я делаю шаг вперёд, чувствую, как мышцы напрягаются, сердце бьётся быстрее. Снегопад за окном словно замедляет время, и я вижу в этом мгновении только себя и сцену.

— Я понимаю, мадам Ланте. Но этот танец — мой выбор. Моя история. Моя жизнь… — мои слова звучат твердо, и в голосе слышится что-то большее, чем уверенность. Это обещание.

Она тяжело вздыхает, почти падает, но устояла. Её взгляд содержит в себе смесь удивления, страха и уважения.

— Начинай, — говорит она, и я слышу в её голосе тихую надежду, что я смогу…

Я становлюсь в центр сцены. Лёд слегка скрипит под пуантами, но я чувствую себя лёгкой, как будто воздух сам поднимает меня. Музыка сама возникает, словно ожившая из моих воспоминаний, из фарфоровой боли и радости, из снегопада, ангелов и вальса на площади.

Мои руки начинают вести меня, ноги находят ритм, движения становятся всё более свободными, точными и эмоциональными. Я кружусь, поднимаюсь на пуанты, падаю и вновь встаю, и каждая пауза, каждый жест это осколок моей жизни, моего сердца, моего проклятия и любви.

Я вижу себя в зеркалах Академии: отражения множатся, каждый фрагмент отражает мгновения счастья и боли, радости и страха, танцы с Лаэном, снежные ангелы, вальс на площади. Всё смешивается в единое целое, создавая историю, которую невозможно забыть.

Мадам Ланте смотрит с нескрываемым волнением, ученицы затаили дыхание. Я слышу свои собственные мысли сквозь музыку:

«Это всё для него. Всё для Лаэна».

И я танцую, полностью отдаваясь, позволяя движению стать словами, дыханию рассказом, а каждый поворот, каждый прыжок моим обещанием.

Мир вокруг растворяется. Я не просто танцую на сцене Академии. Я танцую над фарфоровой вечностью, над снегом и зеркалами, над всем, что когда-либо держало нас в плену.

Это мой танец. Мой последний шаг в свободу и любовь.

Свет падает сквозь высокие окна, отражаясь в снежных узорах на полу. Мадам Ланте опирается на трость у стены, глаза её блестят от волнения, а ученицы затаили дыхание. Я слышу тишину, но внутри меня буря. Моя рука дрожит, сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот разорвётся.

Я делаю шаг. Пуанты скрипят по льду, лёгкое давление и я лечу в воздух, как птица, но с тяжестью всего пережитого на плечах. Каждое движение это борьба с фарфоровой болью, со снегом в костях, с пустотой внутри, что тянет меня вниз.

Я кружусь, падаю на колени, сжимаю пальцы, и ощущаю трещины фарфора по коже. Боль пронзает, но я не останавливаюсь. Каждое вращение, каждый прыжок это осколок моей жизни, осколок нашей истории с Лаэном. В каждом жесте смех на площади, вальс под снегопадом, его лёгкая улыбка, неловкий горячий напиток на ярмарке.

Мадам Ланте смотрит на меня, её глаза расширены, и я чувствую, как она едва сдерживает слёзы. Она видит не просто балерину, не просто номер. Она видит всю мою боль, всю отдачу, всю мою жизнь, заключённую в каждом движении. Она видит, как я отдаю всю красоту постановки, всю душу.

Я не слышу музыки, да и она больше не нужна. Музыка живёт во мне, в моих мышцах, в каждом вдохе, в каждом вращении. Взмах руки это сияние снежинок на площади. Скользя по полу, я ощущаю холод, пронизывающий до костей, и вместе с этим тепло воспоминаний, теплоту его рук, его дыхание рядом.

Каждый прыжок отдаётся болью, каждое приземление, как удар по фарфоровому телу, но я улыбаюсь через эту боль. Я чувствую, что могу дышать лишь этим танцем, что он мой последний язык, моя последняя свобода, моя последняя возможность быть живой для него и для себя.

Мадам Ланте не выдерживает. Она опирается на стену и смахивает слезу. Это не слёзы радости. Это слёзы того, что видели всю правду, всю отдачу, всю хрупкость человека, который готов был отдать себя ради любви и красоты.

Я продолжаю, не думая о фарфоре, о боли, о вечности. Каждый поворот это шаг к нему, каждый подъем к последнему прикосновению, к последнему дыханию. Я чувствую, как сцена вокруг растворяется, как стены Академии исчезают, как я сама растворяюсь в своём танце.

И в этот момент я понимаю: я смогу выйти в последний раз. Я могу преодолеть фарфор, боль, зеркала. Моя сила не в мышцах и пуантах, а в отдаче, в чистоте любви, в готовности отдать всё ради него.

Последний взмах руки. Последний изгиб тела. Последний взгляд к мадам. Я вижу её слёзы, её удивление, её признание. И затем полная тишина.

Я стою. Тело горит от боли, но внутри огонь. Я знаю, что танец завершён. Я смогла. Я сделала это.

Я готова.

Я стою перед Мадам Ланте, ещё до того, как зал наполняется учениками и звуками смеха. В руках у меня папка с набросками, эскизами сцен и пометками — это будет не просто номер, это будет мой танец, моя история, моя жизнь, моя жертва.

— Мадам… — говорю я тихо, но твёрдо, — я хочу, чтобы заключительный бал закончился постановкой «Осколки вечности».

Мадам тяжело вздыхает, опираясь на трость. Её взгляд строгий, усталый, и я вижу в нём одновременно недоверие и слабую надежду.

— Элианна… ты понимаешь, что это не просто номер? — спрашивает она, голос дрожит от усталости и тревоги. — Ты готова рисковать не только собой, но и репутацией Академии? Бал рассчитан на классические сцены, не на такие… фантазии.

— Я понимаю, мадам Ланте, — отвечаю я, — и именно поэтому прошу вас. Только так я смогу передать всё, что произошло, и всё, что я чувствую. Я хочу, чтобы зрители увидели не просто танец, а мою жизнь.

Мадам смотрит на меня несколько секунд, будто пытается прочитать меня насквозь. Наконец она тихо кивает.

— Хорошо… — говорит она, — «Осколки вечности» будут вставлены в бал. Но ты уверена?

Я вдыхаю глубоко, чувствую, как сердце бьётся быстрее, и отвечаю твёрдо:

— Да. Я уверена.

— И ещё… — она осторожно смотрит на меня, — что насчёт декораций? Ты понимаешь, что это усложнит подготовку?

— Я хочу… — говорю я с лёгкой дрожью в голосе, — чтобы на стенах было много зеркал. Я хочу, чтобы отражения множились. Чтобы каждый поворот, каждое движение, каждый взгляд становился частью истории.

Мадам слегка сжимает губы, но снова кивает. Она понимает, что моя решимость непреклонна.

— Ладно, — говорит она наконец, — будем ставить «Осколки вечности». Но помни: это твой выбор, Элианна. Я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

— Я знаю, мадам Ланте, — отвечаю я тихо, но с полной уверенностью. — Я готова.

Я обвожу взглядом зал, представляю, как отражения будут прыгать на стенах, как зеркала сотрут границы между реальностью и фантазией, как музыка оживёт в каждом отражении. Сердце бьётся быстрее и я чувствую, что всё это не просто подготовка к балу. Это мой последний шанс, мой последний танец, мой последний шаг к свободе и любви.

Мадам отходит, слегка вздыхая, а я остаюсь стоять на месте, ощущая, как внутри меня разгорается огонь. Я готова. И никто, кроме меня, не знает, что это будет мой танец через боль, через фарфор, через вечность.

Я захожу в дом, снег тихо падает за окнами, но внутри меня буря. Лаэн стоит у зеркала в коридоре, словно только что вышел из моего танца, а в глазах тревога и сомнение.

— Лаэн! — я выдыхаю резко, — дай мне время до завтра. Мне нужно… нужно сделать это по-своему.

Он поворачивается, взгляд его тёплый, но настороженный.

— Элианна… — его голос дрожит, — ты понимаешь, что завтра всё закончится? Это последний шанс.

— Я знаю! — почти кричу я, сжимая кулаки. — Но я умоляю… пожалуйста, посмотри на мой танец один последний раз. Только один. Я посвятила его тебе. Я хочу, чтобы ты видел… всё.

Он замолкает, и я вижу, как его плечи напрягаются. Он чувствует, что внутри меня что-то важное, что-то, что он не может понять, но всё равно хочет.

— Ты уверена, что это безопасно? — спрашивает он тихо, с болью в глазах.

— Нет, — отвечаю я честно, — но если я не сделаю этого, я потеряю всё. Только завтра, Лаэн… только завтра.

Он вздыхает, медленно кивает. Его рука поднимается, он касается моей щёки, осторожно, будто боится сломать фарфор, который ещё не образовался, но уже тянет меня к вечности.

— Ладно… — шепчет он, — я посмотрю. Завтра. Но помни, Элианна, что это может стоить тебе… или мне.

Я прижимаюсь к нему, и в этот момент я чувствую всю боль, всю тревогу, всю любовь, что между нами. Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Я знаю, Лаэн. Но завтра всё будет иначе. Ты увидишь…

Мы договариваемся: завтра я выступлю, и после этого фарфор будет разбит. Тогда он уйдёт, спасая меня, но я уже придумала другой план. Лаэн об этом не догадывается. Он верит, что это его жертва спасёт меня. Но я готова сыграть по-своим правилам, и это знание даёт мне странное чувство силы.

Я остаюсь стоять перед зеркалом, его отражение смотрит на меня, и я шепчу:

— Завтра всё будет завершено… но я решу, как именно.

Снег тихо падает за окном, комната наполнена тишиной, полной ожидания и страха. Завтра наступит момент истины, момент, когда фарфор треснет, и мы оба станем живыми… или погибнем.

Я сижу у камина в своей комнате. Огонь трещит, отражаясь в стеклах, а Лаэн обнимает меня сзади, его подбородок покоится на моём плече. Всё тело горит от жара фарфоровой боли, но внутри редкий момент тепла, редкая передышка.

— Знаешь… — начинаю я тихо, — я никогда не думала, что буду сидеть вот так с тобой. В реальном мире. — Я смеюсь слегка, но смех дрожит.

Он наклоняет голову и улыбается, слегка криво, будто зубы не привыкли к привычным улыбкам.

— Элианна… а что такое «реальный мир»? Я помню только зеркала, фарфор и тьму. Иногда я забываю, что снег падает и люди смеются.

— Серьёзно? — я смеюсь громче, слегка толкая его в бок. — Снежинки падают каждый год! Люди ходят на ярмарки, пробуют горячий шоколад, катаются на коньках… Ты ведь видел это вместе со мной!

— Горячий шоколад? — он поднимает брови, глаза сияют, как у ребёнка. — Разве напиток может быть горячим и сладким одновременно? Ты шутишь?

— Нет! — я смеюсь, держась за живот, — это реальность, Лаэн. А ещё там можно есть пряники и пить какао… И ты никогда не видел, как люди танцуют на льду!

— Танцуют на льду? — он качает головой, не веря. — Я стоял на льду один раз… и упал. Очень больно. Ты говоришь, что это развлечение?

Я наклоняюсь и целую его в висок.

— Именно развлечение. Не верю, что ты не стоял на коньках раньше, ведь, если ты вдруг забыл из за своего возраста, то мы уже катались на льду несколько раз. И все было без падений.

— Без падений… — повторяет он задумчиво, как будто это целая наука. — Но я считаю, что у нас была магия. А у простых людей это получается с трудом. Как думаешь, мы могли бы как обычные люди так-же?

— Конечно, — отвечаю я, смеясь. — Я бы держала тебя, чтобы ты не ударился об лёд.

Он прижимается ко мне сильнее. Его руки тёплые, и я ощущаю его дыхание.

— Элианна… — тихо говорит он, — а что такое «свадьбы»? Ты упомянула про свою мачеху и отца… Я никогда не видел таких праздников.

— Это когда люди обещают любить друг друга и жить вместе, — начинаю я объяснять, — но иногда это значит, что родители решают судьбу, и иногда это очень скучно… — я смеюсь. — Но ты бы не понял, потому что в твоём мире люди не устраивают такие праздники.

— Скучно? У нас это были пиры в честь помолвки, но не свадьбы, ну по крайней мере официально их так не называли, — он ухмыляется слегка, — и я бы подумал, что вечность скучна для меня… но теперь, когда я с тобой, даже скука кажется… редкой роскошью.

Я смеюсь и качаю головой, прижимаясь к нему.

— Ты смешной, Лаэн. Ты сто лет был в зеркале, а теперь пытаешься понять, как живут обычные люди.

— Я пытаюсь… — говорит он, — но ты слишком быстро объясняешь. Сначала был снег, потом танцы, теперь пряники и свадьбы… Я стараюсь уследить.

— И это прекрасно, — шепчу я, гладя его волосы. — Завтра будет наш последний танец. Но сейчас… давай просто сидеть здесь. Дышать, смеяться и быть вместе.

Он тихо смеётся, прижимаясь ещё ближе.

— Согласен, — говорит Лаэн, — сегодня я ничего не понимаю, но мне нравится. Я хочу помнить этот момент… — Он прижимает меня сильнее. — Ты действительно знаешь, как быть живой.

Я улыбаюсь и закрываю глаза, чувствуя, как тепло камина и его присутствие растворяют холод фарфора, хотя бы на мгновение. Снег за окнами падает медленно, мир замер в тишине, а внутри меня горит маленькое чудо: мы вместе, мы живы, мы любим.

Лаэн.

Я вижу, как Элианна потихоньку начинает засыпать, её веки становятся тяжелыми, дыхание замедляется. Я осторожно поднимаю её на руки, она лёгкая, как пушинка, хотя внутри меня каждый мускул напряжён от страха и боли, которую она несёт.

— Лаэн… — шепчет она, уткнувшись в мой плечо, — пожалуйста… не отпускай.

Я обнимаю её сильнее, ощущаю каждую дрожь её фарфорового тела. Её пальцы цепляются за меня, и я чувствую, как в её сердце живёт страх и доверие одновременно.

— Я здесь, — говорю я тихо, — я не уйду.

Я укладываю её на кровать, осторожно, будто каждая ошибка может разрушить её. Она прижимается ко мне, тихо шепчет:

— Ляг рядом… пожалуйста.

Я осторожно ложусь рядом, прижав её к себе, ощущаю тепло её тела, которое кажется хрупким, почти стеклянным, но живым. Она смотрит на меня, глаза блестят, и я вижу, как слёзы смешиваются с моими собственными — горечь, страх, любовь.

— Элианна… — шепчу я, — ты…

Она закрывает глаза и наклоняется, её губы касаются моих. Медленно, осторожно. Как будто этот последний поцелуй. Я чувствую её слёзы, перемешанные с моими. Слезы радости, боли, безнадежной любви.

Я отвечаю ей, прижимая её крепче, чувствуя, как сердце колотится в унисон с её дыханием. Каждый вдох это память о снегопаде, о вальсе на площади, о наших шагах по льду, о каждом мгновении, что мы пережили вместе.

Поцелуй долгий, нежный, полный тишины и смысла. Никто не говорит слов, всё сказано дыханием, прикосновением губ, дрожью пальцев, что переплетаются.

— Лаэн… — шепчет она сквозь слёзы, — я хочу, чтобы ты запомнил…

Я качаю головой, не отрывая губ от её.

— Я уже помню, — говорю я, — всё. Каждое мгновение.

Мы лежим так, в обнимку, чувствуя дыхание друг друга, осознавая, что завтра всё изменится. Слёзы текут, смешиваясь, но внутри нас тепло, редкое и настоящее. Я ощущаю её хрупкость, её фарфоровую боль, и вместе с этим её силу, её любовь, её отдачу.

Поцелуй становится чуть смелее, чуть отчаяннее. Мы улыбаемся сквозь слёзы, чувствуем всю эту маленькую невозможную радость. Никто не говорит слова, потому что слова бессильны перед тем, что мы переживаем.

Я прижимаю её крепче к себе, ощущаю, как сердце бьётся в унисон с её дыханием, и понимаю: в этом мгновении мы живы. И даже если завтра всё разрушится, этот поцелуй, эта ночь останутся с нами навсегда.

Мир за окном холоден, но здесь, рядом с ней, я впервые за сто лет чувствую, что время принадлежит нам. Мягко, без спешки, мы лежим вместе, наслаждаясь последним мгновением, полной отдачи и бесконечной любви.