Осколки вечности

Глава шестнадцатая. «Тень под вальсом»

«Музыка — это способ, которым мёртвые дышат среди живых.»

Лаэн.

Она зовёт меня. Я чувствую это через стекло, через трещины, через кровь, которой она склеивает нашу вечность. Каждый её вздох, каждый осколок — зов.

И я не могу больше стоять по ту сторону.

Я выхожу. Сквозь зеркальную гладь, сквозь иней, сквозь боль. На этот раз не больно. На этот раз иначе

Трещины на моём лице исчезают, кожа гладкая, как прежде, но сердце…

Сердце горит.

Она стоит передо мной — фарфоровая, хрупкая, с кровью на пальцах, но живая. И я понимаю, что не могу позволить ей умереть за меня.

— Элианна, — мой голос звучит тихо, глухо, будто из-под воды. —

Пора остановиться.

Она качает головой, слёзы блестят на глазах, как крошки льда.

— Нет… я почти… я почти смогла…

Я подхожу ближе. Беру её руки в свои — они холодные, тонкие, как лепестки под снегом.

— Посмотри на меня, — прошу я. — Тебе кажется, что ты возвращаешь меня к жизни. Но ты… отдаёшь свою.

Её губы дрожат, но она не произносит ни слова. И тогда я прижимаю её ладонь к своей груди. Под фарфором — треск. И там, где должно быть сердце, слышится еле заметный звон, как удар по стеклу.

— В каждом из нас есть осколок проклятия, — шепчу я. — И если его разбить, всё кончится. Всё.

Её глаза расширяются, будто она понимает, о чём я говорю. Я улыбаюсь — впервые за сотни лет.

— Разбей его, Элианна. Разбей моё сердце фарфора. И вечность закончится.

Она качает головой, дрожащие пальцы цепляются за мою рубашку. А я просто смотрю на неё с болью, с нежностью, с тем, что, возможно, и есть настоящая любовь.

«Если вечность — это цена за то, что я любил, то пусть конец будет твоими руками».

Элианна.

Он говорит просто, как приговор.

«Разбей моё сердце фарфора, — просит Лаэн, — и всё кончится».

Слова падают в меня, тяжелые, как лёд. Я слышу их не ушами, а всем телом. Они вибрируют в трещинах на моей коже, в крови на пальцах, в тех осколках, что я складывала часами, днями, ночами.

Каждый осколок — сцена нашего танца.

Каждый собранный кусочек — шаг к нему.

И теперь он просит меня стереть то, ради чего я жила последнее время.

Я смотрю на его лицо. Оно больше не фарфоровое. Трещины исчезли, и в чертах видна старая усталость, старые шрамы, и глаза людские, совсем людские, полные боли и такой же любви, какой я не умела бояться. Он улыбается мне так, будто это самая естественная вещь на свете — умереть за другого.

Я чувствую его руку, тепло, когда он прижимает мою ладонь к своей груди. Там, под тонкой кожей фарфора, щёлкает что-то тонкое и звонкое, звук как удар по стеклу, но и как биение. Я слышу его в своих зубах, в своих висках.

Мои пальцы сами поднимаются. Они в крови — маленькие красные дорожки по белизне фарфора. Кажется, что если я уроню ещё каплю, он оживёт окончательно. Но что значит «оживёт»? Значит ли это, что я потеряю его навсегда? Что его воспоминание в моём зеркале сотрётся, и я останусь одна, совсем одна, с холодом в груди и с осколками в руках?

Я думаю о матери. О том, как она шептала мне про договора и цену. О том, как руки её были легки и пусты, когда она уходила. Мне кажется, что я слышу её дыхание в тишине комнаты, короткое, разреженное, как у тех, кто жил на изломе мира. Если я разобью сердце, я спасу других. Если не разобью, он будет жить, а я медленно умирать, кусочек за кусочком. Что хуже? Что честнее?

Рядом Лаэн смотрит так, будто уже принял ответ, и это делает мне хуже. Я хочу крикнуть, показать, что у меня есть выбор, что я не рабыня чьих-то контрактов и шёпотов. Но голоса, точные и хрустальные, расползаются по горлу и вязнут там. Я не могу кричать. Я не могу плакать. Мои глаза плохо видят, мир распадается на белые и тёмные плоскости. Но я вижу его: каждую морщинку у виска, капилляр возле глаза, тот едва заметный рубчик на щеке, что походил на карту старого льда.

Я поднимаю предмет, простой молоток, тот, что висел в углу и падал с полки, когда я впервые швырнула осколок в стену и услышала, как он поёт. Холод металла в моей руке, как обещание. Я чувствую вес, я чувствую, как дрожит запястье. Это не орудие мести, это инструмент решения. Я поднимаю руку выше, так высоко, что свет от лампы ложится на лезвие тени. В комнате только мы и звук, похожий на далёкий колокол.

В голове вспыхивают образы: мы танцуем и падаем, мать закрывает глаза, писания прабабушки, которые я не успела дописать, письма Лаэна, где он называл меня именем, которого я никогда прежде не слышала наяву. Всё это давит, сжимает, хочет выплюнуть меня на пол, как ненужную фигурку.

Я смотрю на его сердце, под фарфором. Оно бьётся слабее, громче, как будто считает секунды. Лаэн улыбается мне, такой хрупкий и смелый одновременно. Его просьба это освобождение для нас двоих. Его смерть не месть, не наказание, это окончание круга, который крутит нас обоих в фарфоре и боли. Но кто даст мне право решать за него? Кто даст мне право потерять его навсегда, чтобы вернуть мир других?

Мой кулак сжимается сильнее. Кровь растекается по ладони, по холодному металлу. Моё сердце в груди ещё тёплое, бьётся, и я слышу его так ясно, как никогда. В голове пустота. Никаких аргументов, никаких голосов, кроме одного единого:

«Ты либо разобьёшь, либо оставишь»

И то и другое — смерть: разная, но всё же смерть.

Я поднимаю руку. Молот дрожит. В комнате мгновение перед бурей. Лаэн закрывает глаза и тянет ко мне ладонь. Его пальцы так легко ложатся на мою запястье. Я чувствую его тепло, и оно обжигает.

В последний раз я смотрю в его лицо. Там нет страха. Там признание. И, может быть, благодарность. Может быть, любовь.

Я опускаю руку. На секунду мир замирает — как будто сам сдерживается. Я не знаю, смогу ли я нажать дальше. Я не знаю, выдержит ли фарфор, выдержит ли мой дух. Но знаю одно: решение придёт не от ума, а от того, что осталось внутри, после всего этого холода и боли.

Моя рука дрожит. Я стою над тем, что может спасти мир и потерять его.

И в этот миг, между поднятым молотом и тишиной, я слышу не голос, а чувство. Не «разбей» и не «не разбивай», а просто одно слово, вышедшее из его губ:

— Делай.

Я не смогла. Не смогла лишить Лаэна жизни, даже если он фарфоровая кукла. Убрав молоток я прогнала его и попросила дать мне время, на что он ответил, что времени почти нет и я скоро могу умереть. Но я все же попросила дать мне хоть одну ночь.

Я долго не сплю. Ветер снаружи воет, будто кто-то поёт древнюю песню, забытую веками. На подоконнике иней, похожий на крошечные розы. Я смотрю на них, и сердце сжимается. Всё вокруг кажется хрупким, будто готово рассыпаться, как фарфор.

Проклятие Тени это не просто кара. Это вечность, обёрнутая в любовь. Каждый, кто любит слишком чисто, становится вечным. Но вечность без боли невозможна.

Тень когда-то сказала это Лаэну… И теперь я чувствую, что эти слова для меня. Проклятие не на Лаэне. Оно на нас обоих. На каждом, кто смеет любить сильнее страха, сильнее смерти. Я чувствую, как оно шевелится внутри меня — тонкая сеть трещин, холодная, как лёд. Оно тянет, зовёт, будто хочет забрать дыхание.

Но, может, я могу остановить это. Прекратить круг.

Я вспоминаю историю, как Тень карал не только виновных, но и тех, кто просто слишком верил в чувства. Как роза завяла, а он так и не смог спасти её. Как каждый век он ищет новые сердца, чтобы повторить свой приговор.

Я вижу Лаэна, стоящего у зеркала, застывшего в отражении, усталого, измученного, и понимаю: он уже заплатил. Он был наказан не за грех, а за то, что любил слишком искренне.

И если кто-то должен завершить эту историю, пусть это буду я. Если я отдам себя, может, Тень оставит нас. Может, вечность перестанет быть болью.

Я закрываю глаза. Мне страшно, но впервые в жизни я знаю, чего хочу. Не спастись. Не сбежать. А просто любить до конца.