Осколки вечности

Глава первая. «Город, где снег помнит»

«Каждый дом в Раппенгарде отражает того, кто когда-то стоял напротив. Даже если он давно в земле.»

Раппенгард тонет в снегу. Город словно создан для того, чтобы его смотрели — как спектакль, который никогда не заканчивается. Вода под тонким льдом отражает свет фонарей, и кажется, будто река горит изнутри.

На мостах — гирлянды, на балконах — хрустальные шары. Музыка доносится отовсюду: скрипки, смех, шаги. А над всем этим — запах пепла и хвои.

Я стою на балконе Академии и смотрю вниз — туда, где фигуристы режут лёд, словно рисуют на нём музыку. Девушки в белых юбках крутятся, как снежинки, парни ловят их в падении.

Красиво.

И — совершенно пусто.

Город живёт праздником, а я — его тенью.

В Раппенгарде зима длится дольше, чем положено. Иногда мне кажется, она вообще не кончается. Лёд под окнами никогда не тает, вода в каналах чёрная, как чернила, а луна — всегда полная. Старые говорят: это расплата. Когда-то один из наших предков продал Тени своё имя. И теперь даже снег здесь — живой.

Академия танца похожа на храм. Мраморные колонны, огромные зеркала, холод в стенах — будто сама красота здесь давно умерла и теперь нас только учат, как изображать её труп.

Я танцую каждый день. Тело помнит музыку лучше, чем я — слова. Иногда, когда на сцене становится слишком тихо, я слышу, как под полом потрескивает лёд.

Моя мать больна. Она не выходит из комнаты и просит, чтобы я каждый вечер танцевала для неё — хоть немного.

Я танцую.

Она улыбается.

А потом кашляет, и на платке остаются алые пятна.

Мачеха не любит, когда я задерживаюсь. Она говорит, что в городе слишком много слухов о Вирденах, и что танцовщица с нашей фамилией должна вести себя безупречно. Я бы предпочла быть невидимой.

Иногда я хожу на набережную — туда, где ледяные статуи отражаются в воде. Мальчишки продают сладости, дети лепят снежных ангелов. А я стою в стороне и думаю: каково это — быть счастливым в городе, где каждое зеркало помнит твоих мёртвых.

На рассвете я возвращаюсь в Академию, по лестнице, скользкой от инея. Там пахнет пылью, воском и хвоей. Я снимаю пуанты, касаюсь пола пальцами ног — и чувствую, как под кожей бежит холод.

Каждый день одинаковый.

Каждое утро — как повтор.

И только иногда, когда ветер задувает в окна, мне кажется, что кто-то шепчет моё имя.

Тихо, из-за зеркала.

Утро.

Я встаю рано, ещё до рассвета. В доме холодно — уголь в камине почти догорел. На подоконнике замерзли буквы, выведенные пальцем: E. Может, кто-то шутил. Может — нет.

На кухне служанка греет молоко, в углу кошка чистит лапы. Я достаю пуанты — старые, стоптанные, с разошедшимися лентами. Мачеха не разрешает тратить деньги на новые, пока не заслужу. В Академии таких, как я, называют «сиротами под крышей богатства».

На улице темно. Луна ещё висит над шпилями церквей. Я иду по мосту к Академии. Под подошвами — лёд. Вода под ним кажется живой: течёт, шепчет, зовёт. Иногда я думаю, что слышу музыку прямо из каналов. Старую, тихую, будто из-под земли.

В Академии сегодня репетиция зимнего бала. Все говорят только о нём — о празднике, на который придут купцы, даже сам лорд Раппенгарда.

Бал — вершина года.

Если тебе удастся станцевать в нём сольную партию, жизнь изменится.

Я стою у зеркала в репетиционном зале и смотрю на своё отражение. Оно чуть бледнее, чем должно быть. И когда я поворачиваюсь — оно задерживается на миг дольше, чем я.

— Вирден, — говорит мадам Ланте, преподавательница. — Ещё раз. И с чувством. Танец — это кровь, не шаги.

Я киваю. Музыка начинается.

Я двигаюсь. Раз, два, три.

Тело помнит, даже когда разум блуждает где-то в морозном тумане. На последнем па я вдруг слышу тихий звон — будто где-то рядом треснул лёд.

Все замирают.

Музыка обрывается.

— Что это было? — шепчет кто-то.

Я не отвечаю. Потому что вижу — в зеркале за моей спиной стоит мужчина. Высокий. В старом мундире. С лицом, похожим на фарфор. И трещина… От глаза до подбородка.

Я моргаю.

Он исчезает.

Но трещина остаётся. Не в зеркале. В воздухе.

Я не верю в чудеса. Но в Раппенгарде чудеса редко бывают добрыми.

Музыка возвращается, гулко, будто сквозь воду. Мадам Ланте хлопает в ладони:

— Ещё раз, дамы. Больше дыхания, меньше жеманства!

Балетные залы в Раппенгарде пахнут потом, мылом и страхом — особенно перед балом. Каждая из нас хочет выйти на сцену в главной партии. Но таких мест — всего одно.

Я двигаюсь точно, как учили. Ни шага в сторону, ни вздоха не в такт. Всё по правилам. Но даже когда я делаю всё идеально, на мне всё равно лежит тень.

— Смотри, — шепчет сзади одна из девушек, — Вирден опять изображает трагедию. Может, Тень снова ей подсказывает движения?

Хихиканье.

Тонкое, колкое, ледяное.

— А может, — вторит другая, — она просто не видит разницы между балетом и похоронным маршем.

Я не отвечаю. Если бы я ответила — это бы только подпитало их. Вместо этого я делаю пируэт, плавно, точно, как будто сама зима помогает мне вращаться.

Пусть смеются.

Пусть завидуют.

Я чувствую взгляды — колючие, как иглы еловых ветвей.

Для них я — странная. Девушка с проклятой фамилией.

Вирден.

Потомок тех, кто торговал душами ради красоты.

Однажды ночью кто-то оставил у моей двери связку старых костяных пуантов. На лентах было выжжено:

Пляши, пока не треснешь.

Я выбросила их. Но иногда кажется, что слышу — как что-то царапает изнутри стен.

— Стоп! — мадам Ланте резко останавливает музыку. — Вирден, вы опоздали в прыжке на полудолю. Всё остальное — бесполезно. Снова.

Я опускаю голову.

— Простите, мадам.

— Простите? — она усмехается. — Вы хотите, чтобы прощали вас так же, как вашу мать?

Слова ударяют сильнее, чем пощёчина. Но я не показываю. Только выпрямляюсь и вновь поднимаю руки.

В зеркале мелькают силуэты. Блестящие корсажи, юбки, отражения — всё сливается в один бесконечный калейдоскоп. Я чувствую — где-то там, между ними, снова он.

Тот, что стоял за моей спиной.

Фарфоровое лицо. Трещина. Пустые глаза.

Я моргаю — и вижу только себя.

— Странная ты, Вирден, — говорит вдруг Летиция, лучшая танцовщица Академии, дочь королевского советника. — Иногда мне кажется, будто ты танцуешь не под музыку, а под чей-то шёпот.

Я смотрю на неё.

— А ты — под звук аплодисментов, которых ещё не заслужила.

Её улыбка гаснет. На миг в зале становится тихо.

— Девочки, девочки, — мадам Ланте хлопает в ладони. — Меньше яда, больше грации.

Музыка снова звучит.

Но внутри — только звон.

Хрупкий, как лёд под ногами.

Когда репетиция заканчивается, остальные девушки смеются, переодеваясь. Сбивают иней с юбок, поливают духами, болтают о подарках, о платьях к балу. Я стою у окна, смотрю, как снежинки оседают на стекле.

— Элианна, — говорит вдруг тихо одна из младших, Лина, — ты… правда видела что-то? Там, в зеркале?

Я поворачиваюсь. Она бледная, с красными руками и глазами, в которых больше тревоги, чем любопытства.

— А если и видела? — спрашиваю.

— Тогда тебе лучше не смотреть больше.

Здесь говорят, что зеркала в Академии — старше самих стен. И в каждом живёт кто-то, кто ждёт, когда его имя произнесут.

Вечером я возвращаюсь домой по мосту. Снег идёт крупный, мягкий. Небо низкое, серое, город светится золотом фонарей. Лёд в каналах потрескивает — будто живой.

Я иду и думаю:

Что, если эта трещина в зеркале — не иллюзия?

Что, если когда-то Тень, заключившая договор с моими предками, просто ждала?

И я — всего лишь продолжение долга, который не был оплачен.

Вдалеке звонят колокола. Город готовится к зимнему балу. А я чувствую — что-то приближается. Что-то, что пахнет морозом и полированным деревом.

И когда я поднимаю глаза — вижу витрину старого антикварного магазина. Там, за стеклом, стоит фарфоровая кукла-офицер.

С лицом, рассечённым трещиной.

Он улыбается.

И будто кланяется.