Осколки вечности

Глава третья. «Звон под кожей»

«Музыка способна воскресить всё. Даже то, что умереть было обязано.»

Бал закончился, но музыка всё ещё звучит где-то в глубине сознания — приглушённо, словно под водой. Я стою за кулисами, босая, держу в руках туфли и пытаюсь отдышаться. Пальцы дрожат. Не от усталости, а от того взгляда, что жёг сквозь зал, как пламя подо льдом.

В дверях появляется мадам Ланте. На ней чёрное платье с кружевами, волосы убраны в тугой узел. Она улыбается, но в её улыбке нет тепла.

— Блестяще, Вирден. Почти.

Я поднимаю глаза.

— Почти?

Она медленно подходит ближе, поправляет складку на моём платье.

— Ты сбилась. На четвёртом такте, перед поворотом. Мелочь, которую публика не заметила. Но я заметила.

— Я исправилась.

— Да, — кивает она. — Ты умеешь падать красиво.

Пауза.

— Леди Летиция, конечно, станцевала бы безупречно.

Я сжимаю туфли в руках так, что ленты впиваются в ладони.

— Леди Летиция сломала ногу.

— И всё же её имя всё ещё значится в афише, — с лёгким сожалением говорит Ланте. — Лорд Раппенгарда был доволен. А это… всё, что важно.

Она поворачивается, собираясь уйти, но задерживается у двери.

— Вирден, — произносит мягко, почти ласково, — помни: танец — это не спасение. Это договор.

— С кем? — спрашиваю я прежде, чем успеваю сдержаться.

Мадам Ланте улыбается.

— С тем, кто готов платить за твоё совершенство.

Когда я возвращаюсь в гримёрку, зал уже пуст. Снег сыплется за окнами, свечи догорают. Я ставлю туфли на пол, развязываю ленты, массирую пальцы — они горят. На столике — конверт. Плотная бумага, без подписи. Внутри — лист с аккуратным почерком:

«Ты танцевала, как во сне. Но разве сон не стоит повторить?»

И рядом — две маленькие коробки из чёрного дерева. Я открываю первую.

Внутри — Щелкунчик. Фарфоровый, с офицерской выправкой и тонкой трещиной от виска до подбородка. Его глаза… не кукольные. Слишком живые. Те самые, что я видела в толпе.

Я отдёргиваю руку. На пальцах — тонкая пыль, словно от старого зеркала. Снаружи ветер усиливается. Где-то далеко звонят колокола. Я ставлю куклу на подоконник — лицом к окну. Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, слышу тихий щелчок. Как будто кто-то двинулся.

Я оборачиваюсь. Щелкунчик всё так же стоит на месте. Только голова — чуть повернута.

Прямо ко мне.

Я провожу пальцем по крышке второй коробки. Древесина гладкая, холодная, будто её только что вынули из снега. На свету переливается лак, и между прожилками темнеют тонкие золотые узоры — ветви, переплетённые в венец. А в самом центре — выгравированные слова:

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я повторяю про себя, тихо, как заклинание. Звук латыни ложится на язык странно — остро, будто укус. Может, это просто подарок от Академии? От кого-то из жюри? Может, это знак благодарности за то, что я не опозорила «Вальс Снов»?

Но почему тогда эти слова… почему они?

Шкатулка открывается с лёгким щелчком. Внутри — выстланное тёмно-синим бархатом пространство и маленький ключ, прикреплённый к крышке тонкой цепочкой. На ключе — выгравированные буквы:

E.V.

Мои инициалы.

Я замираю. Неужели кто-то сделал это специально для меня? Но кто?

Снаружи доносится далекий гул — звон колоколов с башни Раппенгарда.

Полночь. Снег бьётся о стекло, как рой белых мотыльков, и каждый удар будто откликается в груди. Я ставлю шкатулку на подоконник. Ключ всё ещё в пальцах. Может, это просто музыкальная коробка? Я поворачиваю ключ.

Щелчок. Тишина.

А потом — тонкая, почти неразличимая мелодия. Нежная, ломкая, как дыхание перед сном.

«Вальс Снов».

Моя музыка.

Но в ней есть что-то иное — скрытое, едва слышное второе звучание.

Будто за каждой нотой прячется шёпот. И чем дольше я слушаю, тем отчётливее он становится: словно кто-то поёт вместе со мной, издалека, сквозь лёд, сквозь время.

На стекле проступает иней, образуя тонкий узор.

Роза. Стальная, с застывшей каплей крови у самого кончика шипа.

Я моргаю — и рисунок исчезает. Только музыка всё ещё звучит, тихо-тихо, пока механизм не замирает. И в тот самый миг где-то в глубине комнаты раздаётся щёлк.

Едва слышный. Тот самый, что делает игрушка, когда ей поворачивают ключ.

Я оборачиваюсь.

Щелкунчик стоит ближе, чем я помню.

Его тень ложится на пол — длинная, неестественная, будто от живого человека. И под светом свечи мне кажется, что трещина на его лице стала чуть глубже.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся в висках.

— Это просто игра света, — шепчу я себе. — Просто тень.

Но внутри, где-то глубоко, шевелится странное чувство. Будто кто-то смотрит.

Не из комнаты — изнутри шкатулки.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, и даже когда она молчит — кажется, будто я всё ещё слышу её мелодию. Тонкую, бесконечно далёкую. Как если бы где-то за городом, под толстым льдом, играли старый вальс, а я была его единственным слушателем.

Мама спит. Её дыхание — слабое, едва различимое. В другой комнате что-то шуршит — мачеха, наверное, проверяет свечи, чтобы не случился пожар. Она всегда всё контролирует. Даже ночь. Даже мои сны.

Я закрываю глаза, но музыка всё громче. Теперь я слышу её явно — сквозь стекло, из-за окна. Сначала я думаю, что это ветер.

Но нет.

Это ритм. Плавный, размеренный — как стук сердца.

Три четверти.

Я подхожу к окну и смотрю вниз. Река Раппенгарда застыла, превратившись в серебряное зеркало, покрытое снегом. На мостах — фонари, тусклые, будто уставшие. И на льду — кто-то танцует.

Сначала я вижу только движение. Вихрь белого, черного, и отблески света, как от стекла. Фигура кружится, делает па, шаги будто не касаются поверхности. И каждый поворот совпадает с биением моего сердца.

Я прижимаю ладони к стеклу.

Он.

Незнакомец из зала. С тем самым взглядом — слишком живым, слишком древним. Его волосы тёмные, отливающие синевой под луной. Пальто распахнуто, под ним — что-то старинное, почти военное. Он танцует, как будто снег и лёд слушаются его. Как будто время само подыгрывает. А потом он поднимает голову. И смотрит прямо на меня.

Я отступаю, резко. Сердце — в горле.

Он не может видеть. Это слишком далеко.

Но он видит. Я чувствую.

Музыка стихает. Фигура замирает.

И вдруг — кивок. Почти незаметный. Будто приглашение.

Я спускаюсь. Не думаю, просто иду. Лестница скрипит, дом дышит холодом. На улице — пусто. Снег падает густо, крупными хлопьями, и каждый из них будто светится изнутри.

Река близко. Я подхожу и вижу следы.

Мужские. Ведут прямо на лёд.

Музыки уже нет. Только тишина.

И всё же я чувствую, как она вибрирует где-то под поверхностью — в каждом вдохе, в каждой снежинке.

Я делаю шаг. Подо мной хрустит лёд. Холод пробегает по ногам, но внутри — странное тепло. Я не боюсь.

На середине реки — коробка. Такая же, как моя шкатулка. Только покрытая инеем и снегом. Я тянусь к ней, касаюсь крышки. И в тот момент тень скользит по льду. Длинная, человеческая. Она проходит рядом — и исчезает.

Ветер приносит тихий шёпот. Словно кто-то произносит моё имя.

— Элианна…

Я оборачиваюсь — никого. Только луна. И лёд, под которым мерцает отражение — моё, но не совсем. Лицо чуть другое. Глаза темнее. И где-то в глубине трещины пробегает золотая искра.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.