Осколки вечности

Глава двадцатая. «Осколок вечности»

«Любовь — это не спасение. Это путь домой, который ведёт через забвение.»

Когда она упала — мир замер. Не было звука, не было воздуха. Только ослепительный всполох, как если бы само время лопнуло, не выдержав её последнего шага. А потом всё началось.

Зеркала, сотни зеркал, взорвались разом. Осколки полетели по залу, впиваясь в лица, в стены, в пол. Отражения — её, его, их — рванулись наружу, смешались в едином, безумном потоке света.

Люди закричали. Музыка оборвалась… и в тот же миг зазвучала снова, сама по себе, без оркестра, без дирижёра. Как будто кто-то невидимый продолжал танец.

Я стоял в стороне, наблюдая. Не вмешивался. Не имел права. Это был их финал. Их «Осколки вечности».

Когда свет ослепил всё вокруг, я увидел, как Лаэн, вышел из зеркала. Просто шагнул. Без сопротивления. Его руки дрожали, глаза были пустыми. Он упал рядом с ней на колени, обнял её мёртвое тело, уже безжизненное, фарфоровое, хрупкое, как зимний сон. И проклятие сработало. Побочный эффект, о котором никто не знал. Всё, что было связано с зеркалами, должно было умереть.

Трещины побежали по полу, по стенам, по самому воздуху. Стеклянные панели, колонны, балюстрады — всё пошло по швам. Академия дышала последним вздохом.

Люди бежали. Те, кто ещё минуту назад аплодировал, теперь падали, прикрывая головы от падающих плит. Мадам кричала, но её голос утонул в грохоте.

Я видел, как свет гаснет в глазах Лаэна. Он не сопротивлялся. Просто лег рядом с ней, лицом к её остывшему телу, и закрыл глаза. Словно заснул.

Навеки.

А потом всё рухнуло. Сцена, потолок, колонны, зеркала — весь блестящий, величественный мир искусства рассыпался в прах. И снег… снег полетел с неба, проникая сквозь дыры в крыше. Он лёг на руины, на пепел, на два неподвижных тела.

Через несколько дней, когда пепел остыл, люди пришли. Слуги, стража, те, кто ещё помнил Академию живой. Они копались в обломках, искали хоть что-то — тело, память, объяснение.

И нашли. Только один пуант. Белый, с тонкой лентой, припорошенный пеплом. И рядом — фарфоровую руку. Треснувшую, но всё ещё изящную. Как будто даже смерть не смогла отнять у неё грацию.

Музыка всё ещё звучала. Где-то под завалами, где-то между стен, будто кто-то всё ещё танцевал. Тихо, почти неслышно, на осколках света и пыли.

Я слушал её. И понял — это не эхо.

Это сама вечность, которая осталась здесь, в этих руинах, в каждом куске фарфора, в каждом отражении, в каждом шаге, который она сделала, чтобы освободить его.

И, может быть… им обоим, наконец, удалось стать свободными.

Прошли годы.

Академия, конечно, была восстановлена. Новые стены — белые, холодные, без изъянов. Новые зеркала — гладкие, без трещин. Никто уже не помнил, где проходила трещина старого пола или где стояла та сцена, на которой одна девочка решила бросить вызов вечности.

Но я помню.

Каждый год, в ночь зимнего солнцестояния, я прихожу сюда. Сажусь на старый балкон, где когда-то сидели знатные гости, и смотрю вниз — туда, где снова танцуют.

Балерины мелькают в лучах света, их движения точны, лёгки, будто они сами сотканы из снега. Я вижу, как среди них мелькают лица — юные, живые, и как в их глазах отражается блеск зеркал, что тянутся вдоль стен.

И я слышу — как кто-то шепчет, почти с благоговейным трепетом:

— А ты слышала легенду? Про Девушку из фарфора и Офицера из сна?

— Конечно. Говорят, они были прокляты. Но нашли друг друга, даже в смерти.

— А ещё говорят… если станцевать в ночь зимнего солнцестояния — можно увидеть их силуэты. В отражении.

Я вижу, как девушки улыбаются, будто не верят, но всё же бросают короткий взгляд в сторону зеркала. И — да. Иногда, только на мгновение, отражение меняется. В глубине стекла проступают две фигуры.

Она — в платье, сверкающем, как иней.

Он — в старинном мундире, со взглядом, полным света и печали.

Они танцуют — медленно, невесомо, словно снег, кружащийся над безмолвной площадью.

И каждый раз, когда это случается, свет на миг меркнет, а потом вспыхивает снова и ярче, чем прежде.

Я остаюсь в тени, наблюдаю. Слушаю, как смеются девочки, как звучит музыка, как живёт легенда, ставшая вечностью.

Проклятие закончилось. Но история — нет.

Иногда, в глубокой тишине между тактами, мне кажется, что я слышу знакомый шёпот:

— Мы свободны.

Навсегда.

И тогда я закрываю глаза. И клянусь, что слышу, как она смеётся. Так же, как тогда. В тот самый последний день.